— О Боже, Солнышко, как же так! У тебя же аллергия на сладкое!
И мужики вокруг побледнели и понурились. Я заметила, что они тоже боятся ее. А я, как назло, а может, просто с непривычки к такой обильной жирной пище, начала блевать, и они все шестеро, столпившись перед моей матерью, бросились извиняться, пока она, подхватив меня на руки, не пошла прочь.
С тех пор «побеги» осторожничали, имея дело со мной. И сейчас, когда они спрашивали меня, что стряслось, я просто не могла рассказать им во всех подробностях, до какого предела докатилась.
Натужно улыбаясь, я объяснила так:
— Да обычное дело — разбитое сердце и все такое.
Они закивали, ничего больше не расспрашивая.
Потом отворилась дверь и вошла моя мать в своей медсестринской одежде. Вид у нее был мрачный и грустный. Изобразив на лице удивление, она спросила:
— Что это такое у вас?
— Да вот тоже молельная группа, — пошутила я.
«Побеги», растерянно улыбаясь, дружно поднялись из-за стола.
— Мы уже уходили, — сказал Том Ирвинг. — Рад видеть тебя, Ви.
Они все загалдели — как рады видеть меня, что я должна бегать с ними и что еще увидимся — и аккуратненько, по одному, начали вытряхиваться за дверь. Тут я наконец увидела причину их смущения — в прихожей, оказывается, топтался преподобный Молокан. «Побеги», потупившись, учтиво здоровались с ним и уходили.
— Да, это было неожиданно, — сказала Ви, уже сидя на стуле и растирая подъем на ноге, потом позвала: — Заходи, Джон! Я сейчас завтрак приготовлю.
Преподобный Молокан застенчиво протиснулся в кухню и чуть заметно кивнул мне. Одет он был как на загородную прогулку — в потешный байковый жилет и слишком короткие шорты, из-под которых торчали мучнисто-белые ноги, покрытые синюшными венозными разводами. Красные волосатые пальцы выпирали из дурацких сандалий, которые выглядели так, словно их соорудили из старой резиновой покрышки и отслуживших свое кожаных ремешков. Все это убожество, конечно же, довершал огромный железный крест — ни дать ни взять мельничный жернов на шее.
— Рад видеть тебя, Вилли, — сказал он.
— Ага, — ответила я. — Ну ладно, пока.
— Подожди! — крикнула мне вслед мать. — Я пригласила Джона, чтобы мы все вместе позавтракали, перед тем как я пойду отсыпаться за ночь. Подожди, что ты там говоришь, Вилли?
Но я посмотрела на преподобного Молокана и сказала:
— Нет, Ви, спасибо. Есть мне совсем не хочется, так что я уж лучше пойду.
Но кислое, расстроенное лицо матери так и мерещилось мне, пока я поднималась наверх, поэтому, походив из угла в угол по комнате, я вернулась.
— А вот кофе, пожалуй, выпью, — сказала я и уселась за стол напротив Молокана.
Мать заулыбалась, как будто у нее гора с плеч свалилась.
— Что, на природу решили выбраться? — поинтересовалась я.
— В общем, да, — ответил мне Молокан. — Я слышал, ты тоже любишь природу.
— Любила. Пока не стала жить в Сан-Франциско. Там горы тоже рядом, и природа красивая, но у меня совсем нет времени куда-нибудь выбираться.
Разочарованно посмотрев на меня, он важно изрек:
— Господь создал природу, чтобы отвлекать нас от наших мирских забот.
— Угу, — кивнула я, пожалев хлопочущую у плиты мать и решив не объяснять ему, что природа — это часть нашей повседневной жизни и что он не сказал сейчас, в сущности, ничего. Это все, что мы нашли поведать друг другу — блаженный богоборец и блудная проститутка-дочь, — а потом уж подоспела Ви с подносом, весело щебеча что-то про Глимми. За завтраком — я вдруг поняла, что тоже, оказывается, проголодалась, — она говорила о всяких чудесах и монстрах, о каких-то мутантах-уродах, что рождаются у рыб и млекопитающих. Я смотрела на мать и поражалась тому, что она держит за руку человека, которого не удостоила бы даже презрительной усмешки еще год назад.
Мысленно я поклялась своему Комочку, что никогда не буду встречаться с такими вот дебилами только потому, что одинока. Мать, видимо, заметила жалостливое выражение моего лица, потому что вдруг, прищурившись, смерила меня суровым взглядом.
— Ну а как там Синнамон и Шарлотта? — осведомилась она. — Прогресс есть?
Я поняла, что это означало следующее: «Если тебе столь противно, то можешь пойти прочь». С чувством великого облегчения я поднялась из-за стола.