– Но ведь я женщина и как женщина имею право менять свое мнение и, представьте, уже изменила его.
Она снова заставила его руку двинуться вдоль своего бедра.
– Вы слишком меня возбудили, дорогой. Я могу кончить тем, что изнасилую вас прямо на этой вашей кушетке, предназначенной для выпрямления мозгов.
У Фидлера вырвался глубокий вздох облегчения:
– Право же, здесь не место и не время для всяких штучек-дрючек.
– Но сегодня это место принадлежит мне.
Она вытянула ноги до самого конца кушетки.
– Нет!
– Почему нет?
– Моя жена!
Она пожала плечами:
– Вы большой ребенок, Макс. Вам не грозит комендантский час. Вы не должны возвращаться домой в определенное время. Ведь вы мне говорили, что вас частенько вызывают к пациентам ночью. В любое время, если требуется срочная помощь в опасных случаях.
Она снова улыбнулась обольстительной и мучительной для него улыбкой.
– Я одна из самых отчаянных пациенток, Макс. – Она положила ладонь на его все еще возбужденную плоть.
– Впрочем, и вы тоже.
– Но это абсурд!
– Что абсурдного в том, что мужчина и женщина вместе ложатся в постель? Это случается каждую ночь, каждое утро и каждый день. Это общепринятое времяпрепровождение, любовь моя. Неужели все психиатры так же наивны, как вы? Во всяком случае, я нахожу это привлекательным.
Она встала и оправила юбку.
– Ладно. Увидимся сегодня вечером в моей квартире. Что бы вы хотели на обед?
– Я бы хотел полной свободы, – произнес он, не сознавая, что тем самым уже дал свое согласие на свидание.
В пять тридцать ушел последний пациент, и Фидлер позвонил жене:
– Рут, сегодня я не приду домой ужинать. У меня консультация в Беллвью.
– Ты лгун, Макс, и весьма неискусный. На самом деле у тебя свидание с твоей богатой девочкой – этой сума– сбродкой.
– Это самое нелепое предположение, какое ты только могла высказать, Рут. Такого мне не приходилось когда-либо слышать.
– Ну вот, теперь ты заговорил напыщенно, а это верный признак, что лжешь. Ты ведь всегда так говоришь, когда лжешь. Спокойной ночи и передай ей мои самые худшие пожелания.
Она повесила трубку.
Фидлер остался сидеть, ошарашенный, с открытым ртом, уставившись на умолкнувший телефонный аппарат, продолжая держать трубку в руке – из трубки доносилось равномерное гудение, будто жужжание пчелы.
«Неужели это правда? Неужели я говорю выспренним, напыщенным тоном, когда лгу? Может быть, это ей следует быть мозгоправом?»
Качая головой, он повесил трубку. Ладно, он не будет лгать. И что же он сделает? Он пойдет на квартиру к Маре и объяснит ей, что вся эта ситуация абсурдна. Он женатый человек. У него семья, которую он любит, и он не станет рисковать своими отношениями с женой ни при каких обстоятельствах.
«Ах, Макс, ты снова говоришь напыщенно».
Он отпустил своих помощников, запер дверь офиса и принял душ в ванной комнате. Он всегда держал в ванной свежую пару белья и чистые носки, а также синий саржевый костюм на крайний случай, как этот.
– Крайний случай! – сказал он вслух. – Это самый настоящий эвфемизм, какой я только слышал, в самом чистом виде, Макс.
Было уже семь тридцать, когда он прибыл в пентхаус Мары, чувствуя себя подростком, переживающим свою первую большую любовь. Он пригладил и отвел назад со лба волосы, поправил галстук, попытался втянуть живот и наконец решился нажать на кнопку звонка.
Франсина Уоткинс открыла дверь. На ней был сшитый на заказ голубой костюм и темно-синяя блузка. Она улыбалась.
– Привет, доктор Фидлер. Как вы себя сегодня чувствуете?
– Здравствуйте, Франсина. Я преисполнен рождественским настроением. А как вы?
– Я чувствую себя замечательно. Входите, снимайте пальто и выпейте бокал сухого мартини.
– Думаю, сегодня я могу позволить себе и большее. Как это называют? Храбрость во хмелю?
Из холла он спустился по ступенькам в гостиную и тут испытал неожиданный шок – на диване рядом с Марой сидел главный бухгалтер «Тэйт индастриз» Льюис О’Тул.
Она поднялась – олицетворенная приветливость и улыбка – и подошла к нему.
– Макс, я думала, вы будете сопротивляться и не придете.
Она поцеловала его влажными губами в губы.
– О, да вы замерзли, как сосулька. Франсина, сделай доктору хороший крепкий напиток.
– Мартини уже готов, – послышался голос Франсины от бара, где она смешивала коктейль.
– Мартини?
Тонкие брови Мары поднялись, образовав странную ломаную линию.
– Бережете силы, да, док? – спросила она, понизив голос.
Он промычал нечто неразборчивое, чувствуя себя ослом и моля Бога, чтобы О’Тул не расслышал его слов. Она властно взяла его за руку и повлекла к дивану.
С лица О’Тула не сходило презрительно-высокомерное выражение, поэтому было трудно понять, что он думает. Он встал и протянул руку:
– Добрый вечер, доктор!
Фидлер обменялся с ним рукопожатием, нервно переводя взгляд с Мары на Льюиса.
– Привет, мистер О’Тул… Возможно, я прервал важную беседу. Я пойду в библиотеку и почитаю что-нибудь.
– Вовсе нет, Макс, – сказала она. – Льюис – моя последняя связь с компанией, можно сказать, мой лазутчик, мой шпион. Он рассказывает все, что там происходит.
– Надеюсь, ничего плохого?
– Нет, по правде говоря, похоже, что компания прекрасно без меня обходится, – сказала Мара печально.
– Это, любовь моя, главная цель каждого служащего высшего звена, тем более управляющего, или по крайней мере так должно быть, – сказал О’Тул. – Создать хорошо смазанный и бесперебойно действующий механизм. Эффективный, который может функционировать и без постоянного контроля.
Франсина принесла мартини Фидлеру. На ней уже были пальто и шляпа.
– Мара, шампанское в ведерке со льдом. Хильда ушла и велела сказать тебе, что жаркое в микроволновой печи не остывает, а салат в холодильнике. А мне пора бежать. Всем доброй ночи!
О’Тул посмотрел на часы:
– О, мне тоже пора бежать. Уже почти восемь.
– Я провожу тебя до двери.
О’Тул снова обменялся рукопожатием с Фидлером: