— Где вы были в субботу в полночь? — напирал помощник дознавателя.
— В Андреевских банях! — воспрянул допрашиваемый. — И у меня есть полсотни свидетелей, да и банщики, и буфетчики подтвердят.
— Где проживаете?
— На Васильевском, по Тучкову переулку, в доме Харлампова.
Лапочкин отступил. Поведение Тоцкого ему казалось странным. Знал ли уже шафер об убийстве своего друга? Виделся ли с владельцем чайной? С какой целью разыскивал невесту? Может, Тоцкий сам влюблен в эту Препедигну? А мог ли ветеринар через весь город притащить для убийства соперника кочергу с бантиком? Знал ли этот хлыщ, что его занудный друг в поздний субботний час, засучив рукава, отстирывает исподнее в полумраке дворовой прачечной? Вопросов было много, но допрашивать свидетеля в присутствии посторонних Лапочкин не хотел. Да и препровождать его немедленно в полицию смысла не было, по данным полицейской картотеки, просмотреть которую на предмет фигурантов нового дела Лапочкин уже успел, Евгений Львович Тоцкий в списках не числился, в преступных деяниях замешан не был.
— Завтра с утра явитесь в Окружной суд для снятия допроса по всем направлениям, — распорядился помощник следователя. — А теперь извольте отправляться восвояси.
Тоцкий, запахнув шубу и не удостоив прощального кивка даму, не говоря уже об остальных, покинул нелюбезное собрание.
— Итак, сударыня, — обернулся Лапочкин к Будановой, — прошу вас препроводить меня в апартаменты госпожи Толмазовой.
— Но удобно ли это? — хозяйка нахмурилась.
— Жилище человека — неприкосновенно, таков закон демократии, — прогудел подросток Митя.
— А молодого человека пора отправить в опочивальню, — сурово заметил матери Лапочкин.
— Ни за что! — вспыхнула та. — Мой дом и мой сын, я ими и распоряжаюсь. — Но, встретив нежно-укоряющий взгляд человека при исполнении служебных обязанностей, да еще из судебного ведомства, тут же залебезила. — Ах, удобно ли мне, бедной вдове, оставаться с чужим мужчиной наедине в закрытом помещении? Без свидетелей?
— Я не позволю компрометировать даму, — оттопырил нижнюю губу юнец.
— Ладно, не буду возражать, сударыня, ведите уж, — махнул рукой Лапочкин, прикинув мысленно, что свидетели в данной ситуации действительно будут нелишними, ибо черт знает, что может взбрести в голову сумасбродной бабенке.
Хмурая процессия поднялась на второй этаж и потянулась вдоль длинного коридора, куда выходили двери меблированных комнат.
— Сколько жильцов у вас числится? — спросил Лапочкин хозяйку, остановившуюся у двери в середине коридора.
— Пять семейств, к лету больше объявится.
Буданова открыла ключом из связки запасных дверь в апартаменты мадемуазель Толмазовой. Лапочкин, конвоируемый подростком Митей, вошел в крохотную прихожую, а из нее — в миленькую комнату, служившую одновременно столовой и гостиной. Справа за портьерой виднелась дверь.
— Там — кухонька, совсем крошечная, да умывальная, — пояснила хозяйка. — А слева — вход в спальню.
Лапочкин обогнул круглый стол посреди комнаты.
— Мы предоставляем жилье вместе с мебелью, — пояснила Буданова, — у нас есть горничная, она меняет белье и прибирает раз в неделю. Своим жильцам мы предоставляем все необходимое для быта: в умывальной есть мыло, полотенце, в ватерклозете — специальная бумага. Ну и другие мелочи.
Лапочкин, втягивая носом воздух, подобно охотничьей собаке, выследившей дичь, замер перед голландкой: на жестяном прямоугольнике оттаивали ароматные поленья, приготовленные для топки.
— Дворник приносит со двора, а Митя помогает протопить тем, кто не умеет, — горделиво пояснила Буданова, указав на сына, принявшего у притолоки позу Наполеона.
Но не поленья интересовали Лапочкина. К печи была прислонена кочерга, и на ее ручке вызывающе алел атласный бантик.
Лапочкин с трудом оторвал горящий взор от кочерги и осмотрелся. Столовая кишела подобными бантиками. Алый бантик висел на уголке зеркала, занимавшего межоконный простенок, на ветке фикуса в кадке, на ножке вазы в центре стола, на гнутых спинках стульев. Даже к абажуру был пришпилен бантик.
Лапочкин обошел комнату и задержался у застеленного кружевной салфеткой комода — шесть стеклянных слоников, с крошечными бантиками на шеях, выстроились в ряд.
— Прошу вас, сударыня, присядьте. — Лапочкин выдвинул стул и склонился перед госпожой Будановой.
Та томно опустилась на стул.
— У вас здесь очень мило, — похвалил Лапочкин и вновь закружил по комнате, заглядывая то под стол, то за фикус. — Чудные бантики. Наверное, ваши жильцы в восторге от такого декора. Вот она, женская натура. И недорого, полагаю, а как настроение повышают! И как нарядно.