— Если бы! — хитро прищурился Лапочкин. — Юнец-то явился не с предложением, а с презервативом в кармане! А презерватив-то был тоже с красным бантиком!
— Возмутительно! — неискренне строго сказал Тернов, пронзенный мыслью, что его Лялечке такая пикантная мелочь весьма бы понравилась. — И где нынешняя молодежь только добывает такую гадость?
— Сказал, что на выставке женских гигиенических средств в Пассаже. — Лапочкин нагнул голову, чтобы скрыть невольную улыбку. — Вообще-то я думаю, что в этой шайке такой опознавательный знак: маленький красный бантик. Для конспирации. Конспирация, знаете ли, большой выдержки и самообладания требует. Не всем дано. Несчастный юноша, Самсон, был деморализован вконец: еще бы, обнаружил при всех склонность к блуду на идейной почве. Даже уверял меня, что у него начались галлюцинации.
— Пытался запутать следствие?
— Может, и так. Во всяком случае, бормотал, что по оконному карнизу ходят гуськом мышки с красными бантиками на шее. И каждая из них в юбочке.
— Притворялся пьяным?
Лапочкин выдержал паузу.
— Может, и так. Но меня не проведешь. Я, конечно, сделал вид, что ему поверил. Но ночью у меня в сознании все соединилось — ветеринары-либералы, костюмерша, кузнец и мышки.
— А при чем здесь Ардалион Хрянов? — в нетерпении стукнул ладонью по столешнице Тернов.
— Я уже закончил, Павел Мироныч, — кротко сказал Лапочкин. — Ардалион был убит, поскольку проник в суть замысла с бантиками. Мадемуазель Толмазова приручала мышек. Мадемуазель Горячкина шила им юбочки. Кузнец Пурыгин делал на заводе клетки, для мышек и для кошек. Либеральные ветеринары под покровом ночи заражали приютских кошек какой-нибудь гнусной болезнью.
Тернов непроизвольно выдохнул:
— Сифилис?
— Возможно. Или проказа.
— Зачем? — Брови следователя поползли вверх.
— Вот здесь-то мы подошли к самому главному, Павел Мироныч, — Лапочкин тяжело вздохнул. — Думаю, шайка хотела запустить зараженных мышей в Государственную Думу!
Тернов в изумлении открыл рот.
— Они же ручные, — начал втолковывать начальнику Лев Милеевич, — да в юбочках, да в бантиках. Людей не боятся. Депутаты, конечно, брали бы их в руки, играли бы с ними в ходе прений. Ну и понимаете, какие последствия? — Лапочкин понизил голос до шепота: — Все депутаты вскоре оказались бы в лепрозории!
Тернов наконец закрыл рот.
— Чушь, — решительно отмел он версию подчиненного. — Мышек быстро пожрали бы кошки, их в Государственной Думе развели полчища.
— Но тогда сифилисом или проказой заразились бы кошки Государственной Думы, — печально сказал Лапочкин. — А они во время прений на колени депутатам вскакивают! Все равно — эпидемии не миновать!
— Где же выход? — недоуменно спросил испуганный Тернов.
Лапочкин встал, прошелся из одного угла кабинета в другой, затем снова сел.
— Выход злодеи продумали! И еще как! Представляете, в Думе начинается эпидемия, одного за другим наших политических светил отправляют в лепрозорий. С каждым днем редеют ряды государственных умов! И тут группа либеральных проходимцев, то есть ветеринаров, объявляет через прессу, что она в состоянии спасти интеллектуальную элиту Российской империи! Еще не заболевшие депутаты, дрожа от ужаса, собираются на внеочередное заседание. Приезжает сам Государь! Принимается решение: на место погибших законодателей кооптировать спасителей! Дать им руководящие посты! Продвинуть Россию в сторону цивилизованного мира!
— И как же, как же это сделать? — Тернов в нетерпении наклонился к помощнику.
— Очень просто, — ответил Лапочкин. — Ведь эти ветеринары-либералы в приюте для бездомных кошек наверняка вывели породу кошек, которым зараза не страшна. Достаточно доставить в Таврический этих хвостатых спасителей, либеральные кошки сожрут опасных мышей — и не заболеют! И Россия будет спасена!
Тернов схватился за голову.
— Но, Лев Милеевич, Милюков тоже либерал! И он мог бы погибнуть! Неужели ветеринары-либералы покусятся на своих?
— Так-то оно так, но либерал он недостаточно либеральный. Либеральная мысль должна от слов переходить к делу. А Милюков не хочет. Видимо, Ардалион предупредил письмом Милюкова о грозящей опасности — за что и был убит.
— Надо ехать в Государственную Думу, искать подтверждения вашей версии. — Павел Миронович физически ощущал, какая ответственность ложится на его плечи. Разговор измотал его, от утренних светлых мыслей не осталось и следа, он чувствовал страшную усталость, но готов был продолжить сложную интеллектуальную работу. — Ответьте мне, дорогой Лев Милеевич, если вы уверены, что дело обстоит таким чудовищным образом, почему вы не приняли мер, чтобы доставить сюда участников гнусного заговора? Где мадемуазель Толмазова? Где Тоцкий?