— Нет, Самсон, я пачкать руки этой гнидой не стану. Меня теперь другое беспокоит. Теперь ведь, знаешь, меня самого могут убить.
— Кто? — от неожиданности Самсон споткнулся.
— Поклонники и администраторы Дузе, — мрачно изрек Синеоков, придержав стажера за локоток.
— Вы преувеличиваете, — не поверил стажер.
— Не знаешь ты мира актерского, — тяжело вздохнул Синеоков, — теперь если сегодня-завтра сборы у Дузе упадут, меня и сочтут виноватым. Или кто-нибудь вздумает отомстить за оскорбление кумира.
— Люди искусства не могут быть такими кровожадными, — воспротивился Самсон. — И потом, у нас еще есть правосудие…
— Простодушен ты, дружок, жизни не знаешь. — Синеоков остановился, схватил Самсона за рукав пальто. — Мы уже пришли. Здесь вот, за углом — оружейный магазин. Хотя если меня захотят убить, могут и отравить… Пришлют, допустим, приглашения на спектакль Дузе, а бумага будет отравленной. Злоба во всех кипит… Не чувствуешь?
— Нет, не чувствую, — Самсон невольно улыбнулся. Они стояли так, что солнечные лучики скользили по лицу, попадали в глаза, одаривали мягким теплом. — У нас в редакции, мне кажется, очень добрые и отзывчивые люди.
— А я чувствую, скоро разразится скандал, — мрачно предрек Синеоков, — и это в лучшем случае. В худшем — несчастье.
— И с кем же оно случится?
— Думаю, с Платоновым. Иваном Федорычем.
Самсон безмолвствовал, соображая, что имеет в виду театральный обозреватель.
— Молчать обещаешь? — Синеоков прижался к плечу юноши и горячо задышал ему в ухо. — Сегодня утром ко мне прибегал Лиркин. Умолял помочь.
— И вы помогли?
— Конечно нет! — поднял брови Синеоков и снова доверительно склонился к Самсону. — Очень уж подозрительной мне его просьба показалась! Представляешь, умолял меня и даже обещал заплатить, если я всучу Платонову клавиры Мендельсона. Как тебе это нравится?
— Странно, но что ж здесь подозрительного или опасного. Не отравлены же эти клавиры!
— Конечно, не отравлены, — согласился Синеоков и потрепал Самсона по щеке, — умненький ты мальчик. Но слушай дальше. Я говорю Лиркину: Платонов клавиры не возьмет, он в музыке ничего не смыслит, ему слон на ухо наступил. А Лиркин свое: я это знаю, ну и что, пусть не возьмет, а вы предложите!
— Смешной этот Лиркин. Может, он желает Платонова просветить, повысить его музыкальное образование? Но стесняется?
— Брось и думать об этом, голубчик, — возразил Синеоков, провожая загоревшимся взглядом статного мичмана, проходящего мимо, — но мне некогда, прощай. Только если Лиркин тебя попросит передать клавиры Платонову — не соглашайся!
Не успел Самсон ответить коллеге, как тот развернулся и скрылся за углом. Вздохнув с облегчением, стажер «Флирта» тут же забыл и о Лиркине, и о Платонове и побежал по направлению к ателье Лернера.
Располагалось оно на первом этаже. В огромных витринах помещались портреты в овальных рамках: красавицы с пышными, убранными в высокие прически волосами, с таинственно-задумчивым выражением лиц, с нежными подбородками, с мягкими очертаниями губ. В самом ателье фотографиями были завешены все стены, и не только портретами, но и изображениями мужчин и женщин в полный рост, одиночными, парными, семейными. Отдельную композицию составляли свадебные фото: невесты с вымученными лицами, за ними, стоящие, вцепившись в спинку стула рукой, словно удерживающие невесту на брачном троне, молодцеватые женихи с усиками, будто прилепленными к верхней губе. Много было детских фотографий: капризные ангелочки в пышных платьицах, в матросках, с обручами, с куклами, с пароходиками.
Детские фото Самсона совсем не интересовали, беглым взором скользнул он и по витрине с рамочками: прямоугольными и овальными, бронзовыми, деревянными, просто картонными. Зато он пристрастно изучал женские фотографии, пока его занятие не прервал услужливый приказчик, молодой человек, лет на пять старше Самсона, с кудрявой шевелюрой. Глаза его прятались за круглыми стеклышками в тонкой металлической оправе.
Приказчик внимательно выслушал Самсона, записал в блокнот все, что мог сообщить ему юноша: фотографию делал Братыкин, в 1907 году, скорее всего во второй половине года, девушка в тунике, красивая, там где кончается левая бровь — родинка, зовут Эльза, — и скрылся за темно-синей плюшевой портьерой.
Самсон в чрезвычайном волнении опустился в мягкое кресло, фотографии на стенах и в витринах его больше не волновали, он успел убедиться, снимка Эльзы там не было. Без интереса смотрел он теперь на немногочисленных клиентов и ждал решения своей судьбы.