Зал в единодушном порыве вскочил на ноги, депутаты захлопали, заорали, затопали.
— Пошел вон! Долой! Правильно! Это кабак, а не Государственная Дума! Молодец! Мерзавец!
Павел Миронович не мог понять, кто беснуется от восторга и воодушевления, а кто от ярости и возмущения. Он привстал, чтобы лучше видеть происходящее внизу, с его колен скатилось что-то лохматое.
— Я требую экспертизы антинародных проектов законов по народному просвещению, которые Милюков готовит со своими сообщниками в глубоком подполье! — выкрикнул Пуришкевич.
— Господин Пуришкевич! Я лишаю вас слова! Я лишаю вас права присутствовать на заседании Думы!
— А я не вам подчиняюсь, милюковская вы проститутка, а воле избравшего меня народа! — побагровел Пуришкевич.
К трибуне подскочил толстый депутат с сжатыми кулаками и ринулся к оратору с воплем «Я его задушу своими руками, пустите меня!». Кто-то вцепился руками в пузо избранника и пытался развернуть. Пуришкевич схватил с кафедры стакан с водой и швырнул в голову толстяка, но промахнулся, попал в спинку сиденья, во все стороны полетели стеклянные осколки и брызги воды. Из зала к оппонентам на подмогу бросились сторонники. На зов председательствующего к дерущимся подбежали приставы из охраны Таврического.
— Господин Пуришкевич, вы лишены права участвовать в работе Думы на пятнадцать заседаний. — Председательствующий отер платком пот со лба. — Покиньте зал!
— Не покину, пока не выскажу всю правду! — Пуришкевич стукнул кулаком по трибуне.
— Удалите хулигана из зала.
Приставы, оттеснив помятых участников побоища, двинулись с двух сторон к монументальному Пуришкевичу. Тот принял позу Наполеона и нагло заявил:
— Я обладаю неприкосновенностью личности!
Охрана, коротко посовещавшись, двинулась к оратору. Пуришкевич вышел из-за трибуны, шагнул к краю сцены, уселся на плечи охранников и скрестил руки. Кортеж тронулся с места. Сапоги Пуришкевича мерно покачивались в такт движениям его носильщиков. Шествие достигло центрального прохода, присоединившиеся к нему сподвижники скандалиста составляли почетный эскорт, в сопровождении которого живописная композиция медленно плыла к выходу.
— Уверен, — шепнул за спиной Тернова Лапочкин, — сейчас они вынесут его на улицу, покажут народу триумф истинного героя! Надо же дать возможность репортерам снять это шествие и на фоне зевак, облепивших Таврический.
— Газеты завтра сообщат все подробнейшим образом, — Павел Миронович поморщился, — однако из обличительной речи оратора я не вполне понял, какие антинародные проекты готовит Милюков.
— Я тоже ничего не понял.
— Что может быть такого страшного в законодательных актах по реформированию просвещения? Ну сократят часы на изучение закона Божьего. Ну пересмотрят министерский бюджет в пользу светских заведений. Ну увеличат процент приема в гимназии инородцев, количество инспекторов. Ну выпустят новые учебники с цитатами из Вольтера.
— И при чем здесь Ардалион Хрянов? — потер пальцем подбородок Лапочкин.
— Надо идти в канцелярию, — предложил Тернов. — Пока идет заседание, в канцелярии народу немного.
Они оставили зал заседаний и направились туда, где служащие Государственной Думы обеспечивали бесперебойное производство бумаг с помощью бумаг.
Заведующий канцелярией ознакомился с документами, предъявленными следователем и его помощником, и, внимательно выслушав дело, с которым они пришли, повел посетителей в смежную комнату.
— В Думу ежедневно поступают тысячи писем и посылок для депутатов, — объяснил он, — все они проходят через нашу канцелярию, разбираются, регистрируются, сортируются и только после этого депутаты получают их в свое распоряжение.
Он подвел посетителей к столу, за которым сидел приятной наружности молодой человек лет двадцати двух. Он был бледен, светловолос, худощав. Глаза его, поднятые от бумаг, не выражали ничего, кроме бесконечной усталости. На костюме белели клочья кошачьей шерсти. Молодой человек встал.
— Господин Бекбулатов сидит у нас на буквах «эл» — «эн». Регистрирует входящие и исходящие. Борис Иваныч, — сказал начальник, — господа из Окружного суда интересуются почтой, получаемой на имя Милюкова.