Минуя сугробы и кучи хлама, стажер «Флирта» уже пешком добрался по утоптанной дорожке до указанной развалюхи. Дверь открыла нелюбезная баба, тут же в сени высыпало с полдюжины сопливых ребятишек. Молодого барина баба проводила к хозяину безропотно. Глава семейства возлежал на лавке, у печи, прикрывшись драным тулупом. Спертый воздух был насыщен запахами гнилой капусты, немытого белья, и еще чего-то, неуловимо противного. Баба бросилась тормошить больного, детишки исподлобья пялились на заезжего барина. Самсон смущенно полез в карман, нашарил там мелочь и осторожно положил на замызганную столешницу. Рвение бабы усилилось. Вскоре ей удалось привести больного в чувство — тот сел, спустив с лавки ноги в жутких портянках, отчего вони в избе заметно прибавилось. Мужик рыгнул, обдав гостя сивушным ароматом. Стажер с ненавистью уставился на опухшую красную рожу в обрамлении черных зарослей волос — всклокоченная шевелюра, густая борода свалялась.
Даже сквозь хмель опытный кучер, собаку съевший на физиогномике, распознал нешуточный гнев на лице юнца из господ. На вопрос заплетающимся языком ответил, что отвез поручика и красавицу на Пески. В дом Чуркиной на Калашниковской набережной.
Борясь с тошнотой, следопыт из «Флирта» бросил на стол еще полтинник и выбежал на чистый воздух.
Возница его дожидался. Едва седок сел в сани, извозчик распрямил спину и с готовностью натянул вожжи. Самсон назвал адрес, нахохлился, плотнее натянул на себя меховую полость.
Сани помчались по Лиговскому и, свернув на Невский, двинулись в сторону Александро-Невской лавры.
Мерное покачивание саней несколько утишило злость Самсона, и он задумался, правильно ли делает, отправляясь по неизвестному адресу в поисках Фалалея? Возможно, фельетонист дожидается его в редакции или сидит в меблированных комнатах и преспокойно беседует с печальной невестой покойного Ардалиона.
На Невском ярко сияли огни реклам и уличные фонари. Морозный встречный ветер уносил мерзкие запахи, казалось, прилипшие к его одежде. Усилился запах металлической окалины. Давала о себе знать близость железной дороги.
Сани свернули налево и поехали, как пояснил возница, вдоль Валаамского подворья. Затем потянулись совсем малоприметные и неинтересные строения. Наконец сани остановились возле дома Чуркиной, двухэтажного, весьма опрятного. Все окна, расположенные по фасаду, были темны. Соскочив с саней, Самсон вошел в парадную дверь. Хмурый швейцар — невысокий, в странноватой шинели — перегородил ему дорогу.
— В какую квартиру изволите идти?
— Я не знаю, — сказал вежливо Самсон, — но надеюсь, любезнейший, на вашу помощь.
Он протянул швейцару свою визитную карточку. Тот, подойдя к лампе, внимательно ее изучил. Визитку он не вернул, а положил себе в карман.
— Я вас слушаю, Самсон Васильевич. Что вынюхиваем?
Самсона покоробила наглая фамильярность прислуги, но он сдержался.
— Вчера вечером сюда должен был подъехать мой коллега, Фалалей Аверьяныч Черепанов. Может быть, знаете?
— Не знаю, — отрезал швейцар. — А каков он из себя?
— Высокий, веселый, длинноногий.
Швейцар наморщил лоб под фуражкой.
— Он был с гимназистами?
— Не знаю, или с ними, или после них.
— После них никого не было, — уверенно заявил швейцар. — К кому он приходил?
— Кажется, к господину поручику, — неуверенно предположил он, — сопровождавшему привлекательную даму.
— А с какой целью ваш коллега собирался их навестить? — угрожающе спросил швейцар.
Самсон оторопел. Разве он может сказать, что известный в городе фельетонист гнался через весь город за двумя молокососами? Что сотрудник популярнейшего журнала «Флирт» желал выведать место проживания какой-то красотки, чтобы немедленно ее изнасиловать? А ее похитителя, возможно, и убить? И вообще, что-то тут не то, никогда прислуга не вела себя с ним так нагло, даже когда он был ребенком.
Самсон решил отступить.
— А могу ли я пройти к самой даме, засвидетельствовать почтение?
— Никакой дамы здесь не проживает, — ответил швейцар со злорадством.
— Как не проживает? А к кому же тогда приходили гимназисты?
— И гимназистов здесь никаких не было. — Швейцар с нескрываемым наслаждением любовался растерянностью, отразившейся на лице молодого писаки. — С ума все посходили на почве эротики. Будто мужское достоинство засунули себе в череп, а мозги — повесили между ног.