— Ольга Леонардовна — женщина настроения, друг мой. Иногда — само понимание, иногда — истинная фурия, мегера. Будьте с ней осторожны. Она на все способна. Представляете, ответила мне, что мои опасения — глупости, что я сам в любой момент могу превратиться в зверя и загрызть человека.
— Видимо, госпожа Май была не в настроении.
— Ничего подобного! Настроение у нее было превосходное, глаза горели воодушевлением! Отойдемте в сторону, вот туда.
За колонной, где они укрылись от ветра, было не так светло, но не дуло, и мороз не пробирал до костей.
— И ведь знаете, Самсон Васильевич, она оказалась права! Согрешил я. Как по мановению ее волшебной руки превратился в зверя! Сам себе удивляюсь, как до смертоубийства не дошел!
— Боже, что вы такое говорите? — Самсон в удивлении отступил на шаг.
— Вот и пришел, недостойный, грех замолить. Чувствую, зверею. То ли от Синеокова, то ли от Генриха Восьмого. Видимо, неудачную во всех смыслах тему для материала выбрал. У вас есть минута?
— Разумеется, господин Сыромясов, — с поспешностью ответил Самсон. — Что же с вами случилось?
— Учитесь владеть своими страстями, юноша. Не давайте воли своему темпераменту. Боритесь с искушениями. Терпите, — проповедническим тоном загундосил дон Мигель, но быстро съехал на простую русскую исповедь. — Закончил я диктовать Асе сегодня свое эссе, побеседовал с Ольгой Леонардовной. Она, кстати, в дополнение к кацавеечке сшила платье из шерсти вуаль, очень миленькое, даже эротичное. Ну и пошел в бильярдную, развеяться. А оттуда вздумал пройти пешком домой. Подышать свежим воздухом, успокоиться, знаете ли. Да и выветрить из одежды никотин — моя супруга всегда встречает меня с недовольной миной, если от меня слишком пахнет куревом. А курят-то везде! И в редакции, и в бильярдной! Иду себе, насвистываю. Вдруг возле Николаевского вокзала догнал меня какой-то бородатый бродяга с шарманкой. Шарф тафтяной, брюки — мятой фланели польской мануфактуры, что торгуют в России под видом английской. Так вот — о бродяге. Идет — след в след, крутит свою кошачью волынку. Я остановился, дал ему монету. Все равно идет. Через двадцать метров я снова заплатил. Пошел дальше. Но злыдень не только не отстает, но даже принялся еще и завывать под свою шарманку у меня над ухом. Голос у него противный. Я дал ему еще денег и пригрозил. Думаете, отстал? Нет, он вместо этого поравнялся со мной, идет уже нога в ногу, да вопит, да крутит свой мерзкий ящик, и нагло скалится. — Дон Мигель вздохнул. — Я долго терпел, я старался держать себя в руках. Да и мужик-то рослый и рукастый. Мог и зашибить кулаком или своей гнусной машиной. Довольно долго мы шли, потешая встречных. Но когда наглец выбежал передо мной и принялся откровенно корчить рожи, приплясывать и заступать мне дорогу — я не справился с яростью.
— Вы набросились на несчастного с кулаками?
Дон Мигель скривился и затряс головой:
— Не знаю, что на меня нашло! Но за все свои тридцать девять лет я еще ни разу не встречался с такой наглостью. Правда, я все вращаюсь в приличных кругах, среди людей воспитанных. Передвигаюсь по городу в транспорте. Пешком хожу редко. Но все равно… Почему порядочный человек, не отказывающий несчастному шарманщику в подаянии, должен еще и издевательствам подвергаться? Только потому, что идет пешком?
— Может быть, это у вас была запоздалая реакция на нападение Модеста Терентьича?
— Нет, Самсон Василевич, нет, — решительно возразил Сыромясов, — я к тому времени о Модесте и думать забыл. Но — нахлынула ярость, набросился я на шарманщика. А он не стушевался, не убежал, ответил мне ударом на удар. Тут и завертелось! Бил я его руками и ногами, тряс как грушу и, как одержимый, пинал упавшую шарманку. Кругом крики, свистки, визг… Бегут городовые, а я ору что-то, направо и налево тумаки отвешиваю. Едва меня оттащили от негодяя. Нос ему в кровь разбил. Нашлись свидетели, которые видели тот эстетический террор, которому я подвергся. Наглеца поволокли в кутузку. А я объяснил все городовому. По счастью, моя визитка меня спасла. Теперь-то вы понимаете, почему госпожа Май так печется о репутации журнала «Флирт»? Потому что репутация — капитал. Увидел городовой, что служу я в журнале, — даже не заподозрил меня в недостойном поведении, посчитал мою расправу справедливой.
— А вы, вы разве так не считаете? — округлил глаза Самсон.
— Я считаю, что совершил громадный грех, предавшись гневу. Вот и захотел зайти в храм и очиститься духом. Но войти не решился, служба-то уже заканчивалась.