— И как вы себя чувствуете теперь? — с любопытством спросил Самсон, который и в этом укромном местечке уже начинал замерзать, поэтому засунул руки в карманы и ссутулился, чтобы поднятый воротник прикрыл уши.
— Теперь уже гораздо лучше, — Сыромясов впервые улыбнулся, — к тому же материал сдан — и, значит, у меня куча свободного времени. Посвящу его своей жене. Молодая жена — это наказание Божье. Со временем, Самсон Васильевич, вы это поймете. Во-первых, неистова в страсти, а силы мужчины, измотанного нервотрепкой с такими дураками как Синеоков, не беспредельны. А во-вторых, никогда не знаешь, чем она в твое отсутствие занимается: ищет ли в магазинах вельветин или шляпку или развлекается неподобающим образом? Теперь у меня будет возможность заняться первым и выяснить второе.
— Вы собираетесь следить за своей женой? — с недоумением спросил юноша, пораженный откровенностью обозревателя мод.
— Немножко, — толстяк кокетливо склонил голову к плечу. — Если она безгрешна, я могу грешить за двоих, а если грешна — то и сам Бог велел мне делать то же самое.
Самсон примолк и опустил глаза. Но осмыслить глубину сложного изречения ему не удалось, ибо слева послышались голоса. Журналисты повернулись к дверям храма.
Двери были отворены, и на пороге появились новобрачные.
Жених, высокий, атлетического сложения, в шубе, накинутой поверх фрака.
Невеста в длинной, до полу, фате, поверх свадебного наряда темное просторное пальто. Из-под белого платья выглядывали поочередно круглые носочки туфелек, отчего ткань топорщилась и заламывалась, будто была соткана из тончайшего мрамора.
Самсон Шалопаев, открыв рот, уставился на невесту. Дон Мигель Элегантес легким толчком в бок вывел коллегу из столбняка.
— Вы заметили? — спросил он воодушевленно. — Белый муар, из Лиона, последний крик моды.
— Да, заметил, — пробормотал Самсон, — это не белый муар, это — пупсик!
Глава 13
— Как хотите, Лев Милеевич, но без рюмки водки мне не обойтись, — решительно заявил своему помощнику следователь Тернов. — В голове мутится, ничего не понимаю. Можно, конечно, бежать дальше, но все-таки лучше поразмыслить.
— И то верно, господин Тернов, — охотно согласился Лапочкин, — не мешало бы пораскинуть мозгами, успокоиться.
— Знаете, есть ли поблизости приличный ресторан? Из небольших?
— Где ж здесь приличный найти? Рядом-то с Тавридой? С одной стороны сада преображенцы, с другой кавалергарды. Ценители румяных щек да статных фигур как мухи на мед слетаются, попробовать, не выгорит ли чего.
Павел Миронович брезгливо поморщился, Лапочкин, уловив недовольство начальника, бойко продолжил:
— Впрочем, здесь за углом, есть один. Народу обычно немного. И главное — тишина, ни тебе оркестров, ни цыган.
— То, что надо, — одобрил следователь, сворачивая за угол.
С мороза полупустой ресторанчик показался сыщикам особенно уютным: небольшая зальца, стены обшиты бархатом, окаймленным резными ореховыми рамами, вдоль одной стены стойка с умопомрачительным количеством закусок и яств. Электрическое освещение, приглушенное матовыми колпаками бра, жаркое тепло протопленной изразцовой печи и, за стенкой, — кухонных плит. Впрочем, никакого чада не замечалось. Из публики — человек пять, все мужчины, приличные, штатские. Двое, рослый мужчина в летах и субтильный юноша, ворковали за столиком в центре зала, еще двое в одиночестве трапезничали по соседству от парочки, бросая томные взоры на вновь пришедших. Статный мужчина, с широко развернутыми плечами и несколько пышным задом, придирчиво изучал верхний ряд стойки, где пузатились бутылки с «крепительным».
Новых гостей приземистый, кругленький хозяин провел к облюбованному ими отдаленному столику в углу — всего столов было с десяток, все застланы белоснежными, туго накрахмаленными скатертями. Обслуга здесь была расторопной, но ненавязчивой, и через пару минут рыбные, колбасные, ветчинные закуски, а к ним и хрустальный графинчик с заветным кристально-прозрачным напитком, стояли перед озябшими гостями.
— Так что же мы имеем? — строго вопросил помощника Тернов, опрокинув в рот рюмку водки и проглотив ломтик копченого сига. — Вся ваша композиция с мышками, кошками и бантиками рушится?
— Все остается на месте, — сказал Лапочкин после короткой паузы, — и даже еще лучше получается.
— Как же это может быть лучше? — удивился Павел Миронович, наблюдая, как раскрасневшийся после рюмочки Лапочкин расправляется с маринованной корюшкой. — Раньше мы полагали, что вся эта катавасия завертелась вокруг настоящей мадемуазель Толмазовой, а теперь получается, вокруг неизвестной мадемуазель.