— Что же, на ваш взгляд, главное?
— Главное — то, что сегодня — вторник, и он кончается! — заявил Синеоков, к облегчению Тернова не предпринимая попыток сократить расстояние между собою и им. — А я еще не знаю, о чем буду писать в свежем номере журнала! Потому что день выстроился ужасно неудачно!
— Это касается вас или господина Шалопаева? — уточнил Лапочкин.
— Меня и Фалалея! Самсон ни при чем — Синеоков облизнул губы. — Во-первых, утром меня чуть не избили администраторы блистательной Дузе. Затем я сам чуть не избил своего коллегу.
— Черепанова? — Лапочкин, сдвинув кустистые брови, смотрел на говорящего исподлобья.
— Да не Черепанова, а Сыромясова! — с досадой воскликнул Модест. — Черепанов вообще пропал!
— Как это — пропал? — опешил Тернов.
— Не знаю, — отмахнулся Синеоков, — вышли мы из редакции с Самсоном, да он не захотел со мной развеяться, я вынужден был искать другого напарника. Но тоже — неудачно. Такой миленький мичман попался, так губки его пухленькие двигались трогательно! Но он меня обругал и исчез, а я пришел сюда и вот, всеми покинутый, одинокий и никому не нужный… — Синеоков томно раскинулся на стуле, словно дама, уставшая ждать.
— Погодите, господин Синеоков, — прервал краснобая Лапочкин. — О вас мы все поняли. А куда же исчез Черепанов? И почему вы считаете, что он исчез?
— Думаете, приврал? Ничего подобного! — Модест выпрямился, налил водки в рюмку и выпил. — Представляете! Приходит в редакцию румяная старушка, ищет своего возлюбленного Фалалея! Мы все дар речи потеряли — неужели любовница фалалеевская? Решили уж, что он в геронтологию ударился. Ан нет! Оказалось — матушка! Сын домой ночевать не явился! Она уверена, что с ним стряслась беда!
— Почему же вы в полицию не сообщили? — строго вопросил Тернов.
— А это уж дело госпожи Май. Хотя наши сотрудники и выясняли в полиции, моргах и больницах — не было ли трупа Фалалея?
— Поразительная легкомысленность! — воскликнул Лапочкин. — Коллега исчез, а вы здесь напиваетесь! Не ищете друга!
— Да какой он мне друг? — поднял выразительные брови Синеоков. — Ему Самсон друг. Он, вероятно, и ищет. У него и спрашивайте.
— Спросим-спросим, не сомневайтесь, — пообещал с угрозой Лапочкин.
Сыщики встали.
— А вы разве не идете на сегодняшний вечер вагнерианцев? — спросил Тернов, чтобы как-то смягчить резкость прощания.
— Я не музыкальный рецензент, а театральный! — Чванливо ответил Синеоков. — Хотя, думаю, там сегодня будет настоящий театр!
Эти самые слова — «там сегодня будет настоящий театр» — говорила Павлу Мироновичу с утра Лялечка! Пока он стоял перед зеркалом, расчесывая усы и бородку, она лежала в пышной атласной постели, пила кофе и капризно требовала, чтобы он, следователь Тернов, сегодня сопровождал ее на вечер вагнерианцев! Павел Миронович опасался появляться в публичных местах со своей любовницей — тем более в таких местах, где предполагалось присутствие политических деятелей, а следовательно, и журналистов. Отговорившись занятостью, Тернов оставил Лялечку в недовольстве. Теперь она, вероятно, в предвкушении скандала уже сидит в переполненном зале — любит она такие представления! А в газетах намекали, что некие злоумышленники собираются на этом вечере поквитаться с самим Пуришкевичем!
Воспоминания о Лялечке в соблазнительном неглиже помогли Павлу Мироновичу превозмочь неприятный осадок от встречи с мордастым журналистом, и мысли его приняли вполне деловой характер. Выйдя на улицу, он размышлял о том, отправился ли скандальный депутат на вечер вагнерианцев или рыщет по городу в поисках Милюкова? Или, может быть, уже вместе с секундантами стоит в темном лесу — и целится в прогрессивную голову либерального реформатора?
Но кто же обещал поквитаться с Пуришкевичем? И за что? Впрочем, Пуришкевич для многих как красная тряпка для быка. Удивительно, что его до сих пор не прикончили прямо на трибуне. Назвать интеллигенцию сволочью! А плевок в Милюкова? Неужели соратники Милюкова готовы физически расправиться с Пуришкевичем? Неужели депутаты готовы от словесных баталий перейти к смертоубийственным действиям? Кадеты еще ни слова не сказали в осуждение террора, все мнутся. Неужели к эсеровскому и эсдековскому террору добавится еще и Террор либеральный? А что, если смерть Хрянова действительно связана с политикой? Возможно ли, что милюковские соратники намереваются мстить за Хрянова? И кто? Аграфена Горячкина? Евгений Тоцкий? Неизвестный Бешенцов?