— Вы вчера меня бросили, — заявила, лукаво улыбаясь, Мария, — а ведь первый скандал последним не был. Хозяин вскоре уехал, а моя бывшая сокурсница вновь принялась буянить. Схватила бумаги депутата, стала рвать, запихивать себе за лиф. Что-то в печь побросала. Погубила важный документ. Дамы вызвали медицинскую карету. И мою подругу увезли в дом скорби. Вот теперь еду туда, навестить бедняжку. А вы будете меня сопровождать.
— Что-то мне не хочется, Мария Васильевна, — смущенно признался Самсон, по горло сытый встречами с сумасшедшими. — Путь, наверное, неблизкий.
— Вот это-то и хорошо для вас, — убежденно заявила девушка, — шпик отстанет, а если и не отстанет, то мы выскользнем незаметно для него из дома скорби — допустим, в медицинской карете.
— Не представляю, кто за мной может следить? И зачем? Я ничего предосудительного не делал.
— От меня можете не таиться. Я все понимаю, и никого не осуждаю. Вы, вероятно, попали в дурную компанию, где вас пленили социалистическими идеями.
— Да нет же, ничего подобного, — сопротивлялся Самсон, — я вообще две недели валялся в лазарете. И сейчас еще не вполне пришел в себя. И к умалишенным не хочу. Вы-то как не боитесь?
— Боюсь, — призналась Мария, — вот потому и прошу вас меня сопровождать. Неужели вам не интересно? Нет, правда же, вы бывали в таких заведениях?
— По счастью, нет, — обреченно ответил несчастный. — Но посещение не займет много времени?
— Конечно не займет.
Мария Васильевна улыбнулась, и ее улыбка решила все. Самсон понял, что если сейчас откажется сопровождать барышню, то их отношения завершатся, едва начавшись. А ведь мадемуазель Жуковская — единственная нормальная девушка, которая встретилась ему в столице.
Сани куда-то неслись: сначала в полумгле, потом зажглись фонари. Но подопечный госпожи Май не всматривался в неизвестные для него улицы, потому что Мария Васильевна рассказывала о своих подругах-бестужевках, о преподавателях, о детишках, которым сама дает уроки. Рассказы ее были добрыми, и недавний провинциал впервые осознал, что в столице Российской империи проживает и некоторое количество нормальных людей, но счастье общения с ними было дано не ему! Даже о литературных вечерах, о концертах и спектаклях Мария Васильевна говорила возвышенно, совсем не так, как он привык слышать в редакции «Флирта».
Сани остановились у высоких железных ворот, от которых тянулся каменный забор с острыми металлическими прутьями по верху. Самсон соскочил с санок первым и подал руку Марии Васильевне. Девушка спорхнула на утоптанную площадку перед воротами и сразу же направилась к калитке. Самсон поспешил за ней. Они постучали, и дворник впустил их на территорию больницы. Уже совсем стемнело, но горевший у входа одинокий фонарь, да светящиеся окна двухэтажных строений рассеивали мрак, выхватывали из мглы черные деревья, часовенку, закрытую дверь церкви. По тропинке, между голубых сугробов, молодые люди добрались до приемного покоя.
В комнате со стенами, окрашенными зеленой масляной краской, их встретил дюжий санитар.
— Мы к мадемуазель Мендель, — ласково сказала барышня Жуковская, — ее вчера доставили в ваше заведение. Привезла ей теплые носки и кофту. Меня зовут Мария Васильевна Жуковская.
Санитар внимательно осмотрел парочку и спросил:
— Острых и режущих предметов с собой не имеется?
— Разумеется, ничего опасного я не принесла, — заверила девушка и сделала знак спутнику.
— Вам, барышня, направо. А молодой человек останется здесь, — распорядился санитар. — На женскую половину мужчинам вход воспрещен.
— Но я боюсь, — попыталась объясниться Мария.
— За дверью дежурный фельдшер, он вас проведет в палату, — ответил санитар, — прошу вас.
Мария Жуковская смирилась, сделала «страшные» глаза отверженному и покорно последовала за мрачным санитаром.
Дверь за девушкой закрылась, санитар вернулся за свой стол, и в приемном покое повисла тишина. Самсон сидел в кресле, привинченном к полу, смотрел на хмурого санитара, и настроение его ухудшалось. Сколько же придется ему ждать Марию в таком неприятном обществе? Опыт общения со служилым людом он имел маленький, тем не менее, наученный Фалалеем, решил проверить карманы. Заходил он сегодня лишь в кухмистерскую, инкогнито. И ему было интересно: распознали ли в нем журналиста, сунули ли в карман купюрку?
Самсон залез в карман и вынул оттуда свою же мелочь да свою же собственную визитку. От нечего делать он начал так и сяк визитку вертеть и рассматривать. Затем в мозгу его явилась неожиданная мысль — а не прибавится ли любезности у санитара, если тот узнает, что имеет дело с журналистом популярнейшего издания?