Пока одни служители запрягали лошадей, другие обмахивали карету метелками, протирали тряпочками стекла и кожаные сиденья, застилали очищенное сиденье бархатным ковриком. Потом в подготовленную по высшему разряду карету усадили Самсона, и извозчик подогнал экипаж к высоким железным воротам, ведущим на волю.
На крыльце приемного покоя появились двое мужчин, в которых с трудом узнавались пациенты дома скорби, — может быть, потому, что бритые их головы скрывали меховые шапки, а измученные лица — поднятые воротники пальто. Следом за ними выскочил и директор. Улыбаясь и низко кланяясь, он провожал своих пациентов.
Безумцы залезли в медицинскую карету. Дверца за ними захлопнулась, кучер сел на козлы, карета дернулась и выехала за пределы царства умалишенных.
Самсон забился в угол, сжался в комок. Фонарь внутри кареты давал возможность хотя бы следить за спутниками. Те сначала хмуро взирали на юношу, потом принялись дико хохотать и хлопать своего спасителя по плечам. Увернуться от их набирающих силу ударов в замкнутом каретном пространстве не было возможности.
— Ну что, брат, узнаешь спасенного Коцюбинского? — сквозь смех спросил враг градоначальника.
— Узнаю, — улыбнулся через силу Самсон, — узнал сразу. Но не знал, что мне делать.
— Ты молодчина! Ты настоящий друг! — завопил его визави и бросился к Самсону в объятия. — Ты, наверное, думал, что я сошел с ума?
Самсон облегченно рассмеялся, сжимая в объятиях спутника.
— Я просто не понял, как ты попал в дом скорби.
— Попасть-то туда дело нехитрое, — подмигнул стажеру нашедшийся друг, — вон и Тоцкий угодил. Тоцкого узнал?
— Теперь узнаю, — кивнул Самсон. — А я без тебя, Фалалей, совсем потерялся… Думал, господин Тоцкий на кладбище или на поминках… Ардалиона Хрянова.
Смех стих. В полумраке кареты юноша увидел блестящие дорожки на щеках Тоцкого.
— Почему вы плачете, господин Тоцкий? — спросил Самсон.
— Он оплакивает мадемуазель Толмазову, — пояснил Фалалей.
— А разве она погибла?
— Погибла, — Фалалей вздохнул, — потому что разврат — это смерть.
Глава 17
— Теперь я знаю, кто убил Ардалиона Хрянова, — сурово заявил следователь Тернов после того, как экипаж, в котором он сидел со своим помощником, отъехал на изрядное расстояние от заведения мадам Горшениной. — Поручик Бешенцов.
— Да, основания для таких предположений имеются, — согласился Лапочкин. — Куда же мы едем?
— В Главный штаб, — лаконично ответил Тернов.
Спутники опять замолчали.
— Вы уверены, что с нами будут там разговаривать? — наконец осмелился задать вопрос Лапочкин. — Ведь прямых улик у нас нет, только косвенные.
— Вот штабисты и помогут нам с помощью косвенных улик добыть улики прямые. В конце концов, российская армия заинтересована в том, чтобы ее ряды не порочили офицеры-убийцы. Какой позор для мундира — убить кочергой жалкого латиниста в вонючей прачечной… Добро бы, честный поединок! Или бой!
— Но, признайтесь, как-то все очень просто получается, — не унимался Лапочкин. — Ворвался Бешенцов в субботу в заведение мадам Горшениной, буянил, грозил, схватил кочергу… С кочергой бросился в меблирашки Будановой… Но у Будановой никто про кочергу не упоминал. Хотя там стояла своя, с бантиком…
— Пустяки, — отмахнулся Тернов, — мог кочергу на улице оставить, у входа. А когда выскочил, снова схватил и помчался на квартиру Хрянова. Там в прачечной его и убил. Там и след от сапога имеется.
— Остается выяснить, за что Бешенцов убил латиниста. И при чем здесь Лиссабон?
— Надеюсь, в Главном штабе нам сообщат недостающие сведения. В любом случае, хотя бы узнаем там адрес поручика Бешенцова, нагрянем к нему, изымем вещественное доказательство — его сапоги. Сверим отпечатки…
— Интуиция мне подсказывает, что-то здесь не сходится, — упорствовал помощник следователя.
— Оставьте, Лев Милеевич. Просто личность убийцы рушит вашу стройную систему с бантиками, зараженными кошками и мышками…
— Вовсе не рушит, — Лапочкин насупился, — наоборот, только укрепляет эту версию. Стало быть, антиправительственная организация уже обзавелась и отрядом боевиков. И боевиков профессиональных. Бешенцов лишь один из них.
Тернов передернул плечами:
— Не старайтесь сбить меня с пути истинного, все равно сейчас мы едем в штаб.
— Как вам угодно, Павел Мироныч, — сдался Лапочкин, — только умоляю вас, как старый тертый калач, помните про Лиссабон!