— Но представьте себе мое удивление, — здоровый глаз Черепанова расширился, — юнцы-то отправились в бордель! Вот так развлекается нынешняя молодежь. Учись, Самсоша. Но какое падение юного существа мужского пола! Худшее из падений! Естественно, я — за ними. Меня, конечно, пустили, мило приняли, барышни там со вкусом подобраны, но мальчишек как корова языком слизала. Я хотел видеть мадам: так нет, она занята. Тогда я пригрозил им публикациями о растлении малолетних. Пошумел малость. Тут меня скрутили добровольцы из посетителей, засунули в карету и отправили в дом скорби. Это журналиста-то! Вот как я оказался в столичном бедламе. Никто меня не узнал. И визитки не помогли. Доктора никак не соглашались, что я порядочный журналист. Лучших петербургских фельетонистов в лицо не знают. Решили, что самозванец.
По негодующему виду Фалалея Самсон понял, что его наставник все еще переживает столь бесцеремонное обращение с собой — и как с личностью, и как с представителем свободной прессы.
— Конечно, — объяснял свое фиаско гений эротической прессы, — у меня и шишка выросла, и глаз опухолью затек: ты же помнишь, этот наглец у Пассажа засадил мне прямо в лоб рукояткой револьвера. Да и в борделе, когда вязали, тоже мне синяков понаставили… Но ведь метрдотель же признал меня, сам видишь, как встречает. Понимает, что ресторан-то можно так ославить, что за версту обегать начнут или, наоборот, валом повалят… Конкуренции среди сумасшедших, что ли, нет? Ну сначала держали меня связанным. Потом мочили ледяным душем. А вчера я весь день сидел и думал, как бы пронять непросвещенных лекаришек. Решил изобразить из себя Коцюбинского. Его-то все боятся… Удачно получилось, правда? Гениальная идея. И тут на мое счастье явился Тоцкий, а затем и ты. Евгений Львович, теперь расскажите свою одиссею вы.
— Я ничего особенного не делал, — Тоцкий совсем поник, время от времени его снова начинала бить дрожь, не помогли ни плотный обед, ни вино, впрочем, ел он совсем мало. — Правда, в понедельник утром, перед венчанием, когда девушка подарила мне свою фотографию, мелькнула у меня надежда, что Ардалион в церковь не придет. И он не пришел. Отправился я в вашу редакцию. Это все вы знаете. Затем, когда вы меня покинули, бродил и предавался мечтаниям: о такой жене, которая могла бы достаться покойному Ардалиону, мечтал и я! Вечером я вновь заявился в меблирашки в надежде продолжить отношения с девушкой, но там уже орудовала полиция, а Препедигны Ильиничны не было. Натерпелся я всяких унижений. Вышел запоздно. Смотрю — у парадной вывалились из саней гимназисты, и — к Мите Буданову. Дружки его. Я решил задержаться, укрылся в соседней подворотне — и не напрасно. Юнцы вскоре выскочили, руками машут, галдят чего-то, возбуждены чрезвычайно. Уселись в сани. Пытался я за ними поспеть, да куда там! Тогда я затаился у дома Будановой. С час мерз — дождался возвращения Мити. Парень воротился потрепанным, хромал на правую ногу. Где его носило ночью?
— Переходите же к главному, — нетерпеливо предложил Фалалей, — время идет. Надо торопиться.
— Ну-с, едва добрался до дома, усталый, без ног. Полдня спал. Вас не дождавшись, вновь потащился в меблирашки. Устроил себе наблюдательный пост уже в санях. Снова дружок к Мите пожаловал, но один очкарик. Недолго пробыл и опять выскочил и укатил. Но тут уж я за ним погнался беспрепятственно. И увидел, парнишка в бордель заходит. Это меня возмутило, и озабоченный состоянием народного просвещения, о реформировании которого мы так часто беседовали с покойным Ардалионом, хотел я переговорить с самой мадам, да не пустил меня швейцар. Велел сегодня приходить. И что вы думаете? Встретился я с мадам, начал излагать то, что ночью надумал, а именно: что эти зеленые юнцы, подобные очкастому толстяку, с помощью нанятых похитителей отвозят чужих невест в бордель. Продают, так сказать, живой товар. Разгорячился немного. Тут меня скрутили и в санитарной карете отправили в дом скорби, где и оказался я в утешительных объятиях господина Черепанова. Сразу после мучительного ледяного душа.
— Вы все поняли, господин Шалопаев? — Фалалей вскочил. — Пошли! Время не ждет!
— Я ничего не понял, — признался Самсон. — Погоди, Фалалей, садись. Я тоже кое-что могу вам сообщить. Во-первых, я запомнил номер извозчика, на котором уезжал похититель с пупсиком, не знаю уж, как ее и звать, коли это не Препедигна Толмазова. Разыскал извозчика, узнал адрес, наведался туда, думал, найду тебя. Но швейцар вел себя как-то подозрительно. Сначала спросил, не с гимназистами ли ты приезжал?
— Так вот куда ваши мальчишки, Евгений Львович, ночью ездили! — перебил Самсона фельетонист.