Следователь, в сознании которого мгновенно вспыхнули отеческие нравоучения седенького контрразведчика, обомлел: неужели коварная красавица расставляет ему сети? Или он уже попал к ней в рабство? Последние полчаса он исполняет все ее прихоти! Но ведь ему необходимо побеседовать с Ольгой!
— И вашего помощника мы тоже делом займем, — продолжила обольстительница, — попросим сопроводить господина Либида в банк, чтобы положить наш ценный документ в сейф, под надлежащую охрану.
Лапочкин смотрел на начальника зверем: ему вовсе не улыбалось прислуживать господину Либиду, который занимался какими-то темными делишками. А тащиться с ним банк означало лишиться намеченного похода в трактир и бутылки хорошего португальского портвейна…
— Олюшка, — встревожился господин Либид, — ты меня извини, я не вправе вмешиваться в твою личную жизнь, но все-таки… Господин Шалопаев, который является предметом ваших забот, как я понял, все-таки на свободе. А вот наш гениальный сотрудник Лиркин сидит в кутузке. И даже в газету попал, в полицейскую хронику… Скандал…
— Я ничего об этом не знаю, — Ольга Леонардовна недовольно свела черные брови. — Он должен писать программную статью для следующего выпуска журнала. Я ему такую честь оказала…
— А он не ценит, не ценит, неблагодарный. Тысячу раз предлагал тебе его уволить. Теперь он арестован за разгром венерологической клиники.
— А что он там делал? В хронике не пишут?
— Нет, Олюшка, не пишут, — продолжал беспокоиться господин Либид, — сегодня среда, а послезавтра все материалы в номер должны быть готовы. Как же ты без программной статьи обойдешься, если твой музыкальный обозреватель останется сидеть на нарах?
— Возмутительная наглость, — Ольга Леонардовна распрямилась, в глазах ее блеснул недобрый огонь, — хорошо, что плетка со мной. Вот поеду сейчас в участок — и исполосую негодяя вдоль и поперек.
— А… а… как же свобода личности? — то ли от возмущения, то ли от обволакивающего его запаха фиалковых лепешечек, которыми пользовалась и Лялечка, Тернов начал заикаться. — Телесные наказания у нас, слава Богу, отменены, тем более в интеллигентных кругах…
— Шутит госпожа Май, шутит, — поспешил вмешаться господин Либид, — плеточку вы ее видели — игрушечная. Смысл в плеточке один — рукоятка у нее превосходная, с уникальной инкрустацией. Дайка сюда, Олюшка, свою игрушку. Так лучше будет.
— Павел Мироныч, вы должны меня понять, — трогательно надула губы чаровница, — я надеялась побеседовать наедине с умным, красивым молодым человеком, поговорить с вами о приятном, а вместо этого придется, видимо, тащиться в участок.
— Дело превыше всего, — сочувственно поддержал ее Лапочкин, довольный, что его начальник избежал цепких ручек хищницы. Все-таки Лялечка лучше — она следователем не командует!
— И опять все самое тяжелое сваливается на плечи беззащитной женщины, — тяжело вздохнула госпожа Май. — Сколько сил придется потратить, чтобы вызволить этого дурака, безобидного по большому счету. Сколько времени! А ведь одного словечка, вашего словечка было бы достаточно, чтобы все уладить…
Госпожа Май являла собою такую трогательную картинку женской слабости и незащищенности, что сердце следователя Тернова не выдержало — он же не зверь какой-нибудь!
— Если позволите, я поеду с вами, — неожиданно для самого себя выпалил он.
Ольга Леонардовна снова качнулась к нему, вынула руку из муфты и пожала его ладонь. Пожатие было таким выразительным — кратким, сильным, страстным, многообещающим, благодарным — что следователь внезапно ощутил себя мужчиной героической складки, всемогущим и всесильным.
— Я позвоню тебе, Олюшка, — сказал вполголоса господин Либид, — завтра.
— А где мы находимся? — как бы очнувшись от прострации, забеспокоилась победительница и стала вытягивать шейку то налево, то направо, вглядываясь в окрестные дома и вывески.
— Эй, стой, стой! — завопил господин Либид извозчику. — Здесь мы с господином Лапочкиным сойдем, отсюда три шага, добежим пешочком.
Вытолкнутый господином Либидом на тротуар, помощник следователя с недоумением и досадой смотрел вслед удаляющимся саням, в которых остались-таки наедине, как того и хотела соблазнительница, молодые люди.
А следователь Тернов смотрел на свою спутницу с восхищением. Ольга Леонардовна была спокойна, на губах ее блуждала неопределенная улыбка. Именно эта улыбка более всего и волновала Павла Мироновича — его Лялечка имела несколько разных улыбок с вполне определенным значением. То была азбука обольщения, арифметика. А госпожа Май, похоже, владела алгеброй. Да и чувства она, похоже, испытывала и возбуждала не такие простые, как его Лялечка. В мозгу следователя мелькнула крамольная мысль о том, что он бы гордился такой любовницей… Но увы! Такие женщины содержанками не бывают, у них — большие планы и большие дела!