Видимо, почувствовав пристальный взгляд Самсона, попик подошел к нему, перекрестил его и сел рядом, оседлав скамью.
— Сын мой, — сказал он растроганно, — ты единственный здесь, кто похож на измученного ангела. И головка у тебя светлая, христианская, православная… Дай благословлю тебя!
— Батюшка, если б вы знали, как я грешен! — прорыдал Самсон. — Ада заслуживаю.
— Так только ангелы и говорят, сын мой, — попик погладил его по плечу, — а антихристы — те гордыней себе путь пролагают да не каются. Смотри, не прельстись, ангелочек мой, этим антихристом, чтобы не каяться потом о соблазне. Беги антихриста, забудь его речи.
— О ком вы говорите, батюшка?
— Как о ком? Конечно, о Коцюбинском! Много им соблазненных приходят ко мне исповедоваться, да не у всех дух силен, чтобы бороться.
— Мне Коцюбинский не страшен, я его не знаю.
— Да ведь и знать-то его не надо. И так в ушки твои детские яда своего ведро вылил.
— Когда это? — Самсон в изумлении отклонился от собеседника назад и с трудом установил новое равновесие, улегшись локтем на стол.
— А вот сейчас, за столом, когда речи свои произносил бесовские — видел я, как ты слушал его простодушно.
— Так то был Милюков!
— Милюков что — пустое место, — наставлял попик, — а вот молодчик его — подлинный антихрист. Уверен, что это и есть Коцюбинский.
— В самом деле? Здесь был Коцюбинский? Антихрист? — Самсон задумался.
— Думай, думай, дитя мое, — сказал попик и покинул отравленного, но из-за сильнейшего захмеления не сознающего силу проникнувшего в него яда Самсона…
Очнулся Шалопаев в полном мраке. Лежать ему было неудобно, болела шея. Во рту его ощущался мерзкий вкус резиновой галоши. Он с трудом разлепил веки — откуда-то пробивался слабый свет. Скосив глаза, стажер журнала «Флирт» обнаружил, что справа от него спит мертвецким сном Евгений Львович Тоцкий, а слева — Аграфена Горячкина.
Мгновенно протрезвев, Шалопаев выполз из-под ватного одеяла и в свете догорающей свечи принялся быстро отыскивать среди разбросанных по полу вещей свою одежду. Он старался не думать, каким образом оказался в неизвестной квартире — его мучила одна-единственная мысль: подняла или нет озабоченная его исчезновением госпожа Май на ноги всю полицию?
Дрожа мелкой дрожью от наступающего похмелья и холода, Самсон со всеми возможными предосторожностями покинул квартиру, которая, судя по некоторым деталям обстановки, принадлежала костюмерше.
Он вышел на лестницу, спустился на пролет и увидел деревце в кадке. Прислушавшись и убедившись в отсутствии нежелательных свидетелей, помочился в захламленную мусором, сухую землю.
С ужасом думая о том, как же он доберется до редакции журнала и как же его встретит Данила, он все-таки бежал, подняв воротник, по каким-то переулкам и улицам, мимо запертых ворот и подворотен. Один, в промозглой тьме. Движение его согревало, свежий воздух вливался в легкие, голова яснела. Наконец он выработал версию объяснений, которая должна была смягчить гнев госпожи Май и недовольство Данилы.
Он остановился на перекрестке двух улиц, проверил карманы — после посещения ресторана «Лефлер» денег у него прибавилось. Это несколько взбодрило растерянного провинциала, все еще неуверенно чувствующего себя в столице. Увидев невдалеке костер, возле которого грелись теплом и чаем бездомные, охраняемые городовым, Самсон направился к спасительному огню. Дойдя до служителя порядка, улыбнулся и, стараясь не дышать в его сторону, спросил:
— Есть ли поблизости ресторан из приличных? Или ближе вокзал?
— Да вон там, за углом — роскошный ресторан при гостинице, — пояснил городовой. — Вокзал дальше. А вам извозчик требуется?
— Хотелось бы найти.
— Так у вокзала извозчики часа через два появятся, к приходу утренних поездов, — сказал городовой, — так что бегите к гостинице.
Самсон с чувством поблагодарил добродушного стража порядка и поспешил в указанном направлении. Через пять минут он увидел ярко освещенные двери, возле которых стояли в ожидании седоков экипажи. Самсон выбрал крайний, быстро сторговался, забрался под меховую полость и ждал, пока кучер усядется на свое место. Он смотрел в праздничные двери, отделяющие холодный мир ночных столичных улиц от теплого мира богатого ресторана. «Быстро объяснюсь, — думал он, — и скажусь больным. Весь четверг в постели проваляюсь, буду думать над статьей и писать».