Глаза Самсона еще слипались, и он, поднявшись, стал, шатаясь, натягивать брюки.
— От Лиркина сбежал, он совсем сбрендил. Встретил меня как родного, только что не целовал. Потом полез с дурацкими вопросами про свирель, про свиристелки в детстве… Одним словом, чокнулся наш Лиркин. Не знал, как от него избавиться. Вот к тебе и сунулся.
— А ты статью накатал? Я-то со своей вчера измучился.
— Накатал, для меня это дело плевое. А дом скорби, знаешь ли, весьма мозги проясняет. И жить хочется в полную силу, и творить! Скажи, а здорово я придумал объявить себя Коцюбинским?
— Блестящая идея! Его все боятся!
— Учись, пока я жив! — хвастливо заявил Фалалей. — Все-таки нам, мастерам слова, чтобы подлинный шедевр создать, иногда и пострадать приходится. Но ты не тушуйся. Ты проснулся?
— А что? — спросил Самсон, протирая одеколоном лицо.
— Есть одна неприятность. Надо посоветоваться. Ты газеты читал?
— Нет, вчера и сегодня не читал.
— Разве так делают? Надо всегда быть в курсе! Я чувствую себя виноватым. Представляешь, какая загвоздка! Вчера в газетах сообщили, что убийство Ардалиона Хрянова раскрыто. Убийца — некто г-н Б-ов.
— Поручик Бешенцов?
— Наверное. Да так по всему и выходило. Я не удивился. Юстиция у нас неплохо работает. Я-то уж знаю. Так и написал в своем фельетоне.
— Ну и что?
— Как — что? Представляешь, сегодня в «Петербургском листке» появилось письмо самого Бешенцова. Он отрицает свою причастность к убийству Ардалиона Хрянова. Говорит, для него это слишком мелко.
— Дай-то Бог, — облегченно вздохнул Самсон, — хорошо, если не он. Я в своей статье другую версию придумал.
— Как это — другую версию? Ты что — грех невинному приписал?
Фалалей открыл дверцу буфета и нацелился на графинчик с водкой, но нарушить данное Даниле обещание не решался.
— При чем здесь грех? — вскинулся стажер. — Ты сам меня учил не плестись в хвосте у докучных фактов. Пускать в ход воображение. Фантазию развивать. Интересно, Ольга успела прочесть мою статью?
— Не сомневайся, сейчас вынесет приговор. У нее это быстро, — утешил друга Фалалей, неохотно прикрывая дверцу буфета. — Но я тебя защищу, не бойся! Ты-то меня вызволил из темницы! Молодец! Есть у тебя нюх! Привел тебя в самую нужную минуту. Век тебя не забуду.
Фельетонист прочувственно обнял юного друга, потряс его за плечи.
— Сбегаем сегодня к мадам? Я вчера ее навестил. Рекомендую. Вполне приличное заведение. Я даже ухитрился вставить в свою статью его рекламку.
— Нет, Фалалей Аверьяныч, я предпочитаю видеть в женщине друга…
— Ха-ха-ха… Слушай анекдот. Сам сейчас придумал. Объявление: симпатичный молодой человек ищет женщину, друга, собеседницу и любовницу. Если придут четверо, буду рад… Ха-ха-ха.
Самсон невольно улыбнулся, запил улыбку остывшим кофе из кофейника и вздрогнул — в дверь буфетной раздался требовательный стук.
— Сама пришла, — шепнул, съежившись, Фалалей, — идем скорее, а то нарвемся.
Журналисты поспешили в сотрудницкую. Там, как всегда, царил гомон, дополняемый стуком пишущей машинки из смежной комнаты.
Фалалей и Самсон сунулись к окну, к свободным стульям и тихо сели.
Ольга Леонардовна, облаченная в строгий костюм брусничного цвета с искрой, говорила по телефону, ее помощник Антон Треклесов раскладывал по кучкам бумаги, посверкивая засаленными локтями мятого пиджака. Возле стола замерла Аля, с темновишневой шалью на плечах, благоухающий одеколоном Синеоков, развалившись на стуле, перебирал присланные в редакцию театральные билеты. Мурин и Сыромясов в расстегнутых пиджаках, из-под которых виднелись одинаковые жилеты, стояли возле печи и приглушенно беседовали. В кресле для почетных гостей восседал переводчик Иван Платонов. Возле дверей рядом с пустым венским стулом ждал указаний Данила.
Госпожа Май опустила телефонную трубку на рычаг.
— Все в сборе? Господа! Прошу тишины!
Ольга Леонардовна села рядом с Треклесовым и пододвинула к себе пачку исписанных листков.
— Почему я не вижу господина Лиркина? Данила!
Конторщик метнулся к закутку, где продолжался творческий процесс — стук пишущей машинки стих и на пороге возник пунцовый Лиркин. Он метнул злобный взгляд на госпожу Май и пошел к креслу. С каждым шагом лицо его бледнело.
— А ну, вылезайте отсюда, — он схватил переводчика за рукав толстовки, — вы занимаете чужое место.
— Да отстаньте вы от меня. — Платонов дернулся, закинул ногу на ногу, умудрившись задеть подошвой сапога брючину музыкального обозревателя.
— Извольте освободить кресло, оно не для вас, — не унимался Лиркин, — не для вас с вашими грязными сапожищами. Сегодня здесь должен сидеть я. Я — автор программной статьи и заслужил почести! А ваше место — на подоконнике.