Только истинный маалем умеет создать этот особый резонанс. И сад, запечатленный на гамбри, — невидимый храм заговорщиков по имени гнауа — остается неосязаемым, но звучащим. Возникает из ниоткуда, словно потустороннее видение. Покуда сад не начнет вибрировать, духи дремлют в другом мире. Пока узор, нанесенный на гамбри, дрожит и вибрирует, сад символов цветет, а духи заполняют все пространство, переплетаясь с музыкой. Сад гамбри — одно из самых главных мест в Могадоре. Такое же важное, как и хаммам или пекарня. Безусловно, самый звонкий из всех тайных садов.
Вслушиваясь в музыку гнауа, представлял я невидимую, постоянно меняющуюся карту, которая направляет мои пальцы, заставляет их скользить по твоему телу. Голос твой то жалобно постанывает, то срывается в крик, то вздохом вырывается из глубин твоего чрева, рассказывая мне, где сейчас укрылись духи, что просыпаются, едва я коснусь тебя кончиками пальцев. Я хорошо ориентируюсь в твоем саду, но так же неотвратимо теряюсь в нем. Потерянно блуждаю по Саду Духов, теряю ориентиры, кричу, зачарованный твоими прикосновениями, твоими властными губами. И когда голос твоего телесного гамбри — три тугих струны твоей сжигающей плотской страсти — властно вздымается, обрушивается всеми звуками, какие только были когда-то и существуют сейчас в нашем мире, ты вздымаешься и обрушиваешься на меня, изливаешься в меня, словно голос, что бьется во сто крат сильнее бешеной пульсации самой безумной крови. Крови, которая заставляет судорожно вздыбливаться тела, а после бросает их, обессиленных и безвольных, во мрак твоего Сада Духов. Хочу навечно остаться в этом саду, перенесенный в него твоим голосом. Хочу прорасти в этом дивном саду твоих стенаний, твоего молчания, заполненного перекатами эха.
3. Рай в шкатулке
Бо́льшая часть могадорцев живет тем, что обрабатывают дерево. Особенно часто используют ароматную древесину туи. Ее кривые корни напоминают невероятно большие крючковатые пальцы огромных рук, утопающих в дюнах. В Могадоре ходит древняя легенда о чудесном происхождении зарослей туи, что окружают город, и о грубых руках мастера, что всегда благоухают ароматом этой древесины.
Мне посчастливилось услышать старинный рассказ, сидя на террасе кафе «Тарос», открытой семи ветрам. За что купил, за то и продам. Как услышал историю, так слово в слово и повторю ее.
Рассказывают, что те же чародеи-зодчие, измыслившие и сотворившие знаменитый лабиринт, где, может статься, скончался сам Абенджахан эль-Боджари, по словам одного весьма уважаемого эль-алаки, слепой мудрец, который прозревал будущее через тигров и зеркала, — так вот, чародеи-зодчие получили приказ короля разбить великолепный сад. Начертили план, он содержал в себе детальные описания и священные подробности сада садов, единственного сада, что может служить образцом и моделью, — райских кущ. Вначале устроили четыре классических уголка с различными растениями, на разных уровнях, разделенных четырьмя каналами, которые символизировали четыре священных реки: одну — реку воды, вторую — молока, третью — меда, четвертую — чистейшего вина. Пустили потоки журчащей воды у подножия гранатовых деревьев, среди стройных рядов кокосовых и финиковых пальм, меж густых зарослей хны. Возвели павильоны, проложили открытые проходы и аркады, устроили укромные дворики — все, что располагало к отдыху, созерцанию и задушевным беседам. Придумано и устроено было все хитро и причудливо, так что никто не мог с уверенностью сказать, где он оказался, внутри или снаружи удивительных сооружений.
И призвали тогда они садовника. Среди многих умельцев Могадора искали и наконец нашли, как им показалось, самого умелого и беззаветного мастера, чьи труды переполнены были бесконечной любовью к совершенству и природе. Мастер к тому же славился рассудительностью, терпением, умом и отвагой. В Могадоре, подобно многим другим, работал с корнями туи, творил из них мебель и всяческие удивительные вещи, приводившие всех в восторг. Трое чародеев задумали превратить мастера-столяра не просто в садовника, но в самого лучшего, лучшего из лучших. Для того каждый из них привнес в сознание человека, словно волшебный дар, дивное наследие, самую свою сокровенную, главную страсть.
Итак, новый садовник не только сохранил и с честью использовал свои прежние достоинства, но и приумножил их, став счастливым обладателем еще трех великих пристрастий: прежде всего, стал он великим гедонистом, передались ему неуемная страсть и неутолимый интерес к цветам; во-вторых, от природы умелый и трудолюбивый, воспылал он радостной страстью все творить своими руками; третий же дар — святейшая и всепоглощающая страсть, одержимость геометрией. Явилось ему прозрение, что она, геометрия, — воплощение совершенства, оттого она предельно высокое и окончательное проявление Господа.