Опосля макаровский мужик, — медаль тоже получил, — привел солдат. Втапор-то и приклонились эти все, бунтовались-то кои. Когда пушку-то привезли и народ-от сдался, так двадцать тысяч бадагов на плошшаде-то осталося. Кои разбежалися, а коих поймали, — да шибко бунтовалися, дак в Сибирь ссылали, по закону по Красноярской губерни были ссыланы.
Харловы вот там и изжили. Наш дедушко выборным был, так его скрозь строй водили: с того боку, с другого боку раз, да вдругоредь раз пять, говорят, проводили. На спине тело-то титьками даже образовалося.
Дядя Роман тоже был наказан сколько-то.
Плети таки были, вроде казацки, ишшо из проволоки.
Пушку привозили, сказывают. Тутова на плошшаде, тутока собранье народа было, — и поставили. Выстрелу-то не дали.
Отсуда — в Галькину, верст шестьдесят будет. Тамо, сказывают, с добра мужики не приклонилися. Сперва будто из холостого дали, а оне пушше полезли. А потом будто вдругоредь по-настояшшему пальнули да кромочкой народ-от и прихватили, — тоже и приклонилися.
А дьякон Ионин говорил: «Какой это бунт? Вот впереде-то будет бунт дак бунт!»
Баушка, — она умерла ста пяти лет, — рассказывала, как мужики бунтовались. Требовали от попов и писарей какую-то золотую строчку и заудельные книги. Прошел слух: что опять сделают мужиков барскими, а только царь против этого, — он-де издал какой-то указ, написанный золотыми буквами. Вот эту-то золотую строчку и требовали.
Была ли она, эта строчка, — неизвестно, только хватали попов и писарей, делали на реке проруби, привязывали попов на веревки и протаскивали от одной проруби до другой, чтобы только сознавались, куда дели золотую строчку. Это было не в одном только Колчедане, а и во многих селах. Ну, конечно, многие попы от этого поумирали.
От стариков чули, волненье было в мире, недоверье было в мире. Каки-то дела все у начальства расспрашивали, красны строчки каки-то искали. На волости нападали, попов таскали, оне в серквах запиралися. Натачивали, говорят, копья, к войне готовилися.
— Молотим, — говорят, — а досада катится.
Приходили, говорят, с течи мужики, здешних сбивали. Будто, как слыхи ходили, начальство заставляло картофь садить, под барина подбивали, а барину, верно, патоки охота была. Картофку-то раньше «бынтовшысой» звали.
После бунта-то много садили в замок, потом осудили их, скрозь строй водили. В Батуриной от девяти десятого стегали по указанию начальства. Пушки привозили, — чуешь?
Солдаты приезжали. Застегивали досмерти. Анлих Егорович Черноскулов рукава съел, пока стегали. Выдюжил.
10. ЭШАФОТ
Дед тогда мальчишкой был. Много в то время было разных наказаний! И шпицпрутенами наказывали, и сквозь строй гоняли, и палками били, и на эшафоте наказывали. Бывало это утром больше. Враз слышат — барабан где-то на улице дробь выбивает. Народ валит на базарную площадь. А по дороге тащится карета, длинная, с помостом, черным цветом окрашена. Целая тройка лошадей везет ее. На помосте стоит сам преступник, кланяется на все стороны и кричит: «Простите, народ православный!», а по бокам солдатьё идет с ружьями, и барабанщик дробь выбивает.
Вот раз едет такая карета. Кругом крик, шум, плач: «Везут! Везут!.. Нагаева везут!..» — «А за что будут наказывать-то?» — «Читай, вон на доске сверху написано: «за скрытие золота!» Сказывали, что дочь у этого Нагаева девочкой еще была, одна-единственная. Летом ягоды за огородом собирали с подругами. Напали киргизы, взяли в плен ее, а потом проводили в орду и продали бухарцам. Нагаев долго ее искал и золотишко все прикапливал, чтобы выкупить ее. Ездил в орду, нашел дочку, только ничего не вышло, она уже большая выросла и замужем за бухарцем была и по-нашему говорить забыла. Ну вот, золотишко-то у него и осталось. А раньше строго за этим наблюдали, чтобы никто золота при себе не держал, а в казну сдавал. Закон такой был. Кто-то, должно быть, донес, что золото у него есть, — ну, сделали обыск, нашли, судили и присудили дать ему на эшафоте шестьдесят плетей.
Прибежал это дед за каретой на базарную площадь, а там народу тьма-тьмущая. Помост стоит и на помосте столб в сажень вышиною. Палач расхаживает, без сюртука, в красной рубахе, расстегнутой жилетке, и фуражка набекрень. Рожа у этого палача пьяная. Говорили, что в каторге он был за то, что жене своей отрубил голову. Ходит и плеть с тремя ременными хвостами расправляет. Вышел на помост и приказный с бумагой. Дали сигнал, чтобы смолкли все. Тихо стало, только слышно, как бабы всхлипывают да малые дети плачут.