Вот и эта ватажка стала так-то наступать на старых людей. Те им свое маячат. Дескать, ваша нам не нужна, наша вам не мешат. Проходите мимо. Казачишки опять на испуг берут. Из оружья пальнули. Стары люди испужались, в гору побежали. Казачишки за ими, думают, так и есть — победили, а не тут-то было. Стары люди сильно смелые были. Это они сперва только испужались. Думали, огонь, например, с неба. Ну, потом отошли. И здоровые были — куда нашим, русським-то! В полтора раза, может, больше. Добежали, значит, до пещеры — своей да как начали казачишек золотыми камнями пушить, знай держись. Чуть не всех заколотили, казаков-то. Двое, либо трое все-таки убежало. А стары́ люди и гнаться за ими не думали. Утурили и ладно. Пущай-де идут куда им надо, лишь бы к нам больше не лезли.
Подивились на убитых, что у них нахватано у каждого желтых камешков через число. Как только тащили эку тягость! А того не смекнули, на что им камни. По-своему думали, что тоже для бою набрали. Осмотрели оружьё убитых, а одно оказалось заряжено. Вот один из старых людей вертел-вертел оружьё-то, копался-копался, оно и пальнуло. Сполоху наделало, самого маленько ушибло, а никого не убило. Тут стары люди и домекнули, что это не с неба огонь. Стали доходить как бы еще пальнуть. Оснимали мертвых, все перещупали, обсмотрели, обнюхали. Порох нашли, свинец рубленый, а что к чему, так и не добрались.
А те трое-то, которые убежали, вышли-таки к своим. Обсказали своему начальнику. Напали, дескать, на нас незнамые люди и чуть не всех побили. Трое вот только и выбежали. Начальник, — может, он пьяный был, — ладно, говорит. Ну, конешно, военное Сибирь-покоренье-то. Мало ли всяких случаев было! Побили и побили. На том дело и заглохло.
А про золото те не сказали. Думают, так и есть — погуляем, потешимся. Только золото оно и золото. Хоть веско, а само кверху лезет. Его, вишь, первым делом разменять требуется. Тут они о́ха и поймали. Хватали самородки покрупнее, а как с таким объявишься? Сейчас спросы-расспросы: где взял? Догадались все-таки. Раскрошили самородки на мелочь да и понесли купцам продавать. А уж таиться стали один от другого! Известно, золото. Один к одному купцу пришел, другой к этому же и третий тоже. Да так всех купцов и обошли. Купцы, конешно, с полным нашим удовольствием. Деньги, значит, дают, а сами примечают. Денег наменяли — куда их? Оделись перво-на́перво, как только кто удумал, милашек завели и занялись пьянством да гулянкой. Из кабака, например, не выходят и кого доходя поят. Ну, и другие казакам стало подозрительно — откуда у людей таки деньги? Стали дознаваться, а у пьяных долго ли? Вывели все до тонкости и тоже ватажку сбивать стали. За золотом, значит, сходить.
Не все, конешно, казаки одинаковы были. Один, — не знаю, как его звать-величать, — из Соликамска, слышь, к ним пристал. Пошел в Сибирь за хорошей жизней, а видит, тут грабеж да пьянство, да распутство — и отшатился от казаков, услышал, что опять собираются грабить, и стал их совестить: «Как вот, дескать, не стыдно! Раньше купцов да бояр облегчали, а теперь несчастных народов, которые тут живут, грабите да купцам же барыш даете?» Тем, конешно, не по носу табак, а как все оборуженные, то сейчас у них свалка пошла с саблями и другой оружией. Ну, соликамской-то этот парень прово́рной был, удалой. Ото всех отбился, только сильно его изранили. Он в лес убрался, чтобы его не нашли. Леса страшенные были, где найдешь! Побегали-побегали казачишки, пошумели и разошлись один по одному, а тот, раненый-то, думает, как дальше быть. Показаться в жиле — наверняка убьют, а то и под палача подведут за разговор-от. Вот и придумал: «Пойду к тем людям, которых грабить собираются, упрежу их». Дорогу он понял, куда, то-есть, итти собирались. Путь все-таки не ближняя, а запасу у него, например, никакого. Отощал в дороге, да еще и раны донимают. Еле идет. Полежит-полежит и опять плетется. У самой Азов-горы — вон у того места — совсем свалился.
Увидали стары́ люди — чужестранный человек лежит, весь кровью измазанный, и оружьё с им. А бабы набежали первые-то. Баба, известно, у всякого народа жалостливее и за раненым ходить любит. Тут еще девка случилась, ихнего старшины дочь. Смелая такая, расторопная, хоть штаны на такую надевай, и красивая — страсть. Глаза — как угольки, щека — как розан расцвел, коса до пяток и вся протча в полном акурате. Лучше нельзя. Плясать первая мастерица, а ежели песню заведет с переливами, — ну, о днем словом, любота́. Одно плохо — сильно большая была. Прямо сказать, великанша. И как раз девка на выданье была. Восемнадцатый год доходил. Самая, значит, пора. Ну, ей и приглянулся, видно, пришлый-то. А он тоже по-нашему мужик рослый был. Из себя чистый, волосом кудрявый, глаза открытые. Ей и любопытно стало. Пока другие бабы охали да ахали, эта девка сгребла раненого в охапку, притащила в пещеру, на свою постелю, и давай за ним ходить. Водой там смачивать, раны перевязывать. Отец-мать ничего, будто так и надо. Другие суседи, которые рядом жили, тоже помалкивают и помогают, подают того, другого. Бабам, вишь, жалко, а у мужиков свое на уме. Не научит ли, как огонь пущать. Очень к этому любопытствовали.