— Не пущу.
Глянул на него «Золотой», ничего не сказал; у того руки, что де́вицу в обнимку держали, опустились, — де́вица к «Золотому» бросилась. Поверила она ему. Ничего не сказал атаман, взял ее за руку, из пещеры вывел и на коня посадил, который в кустах привязан стоял, и дорогу атаман показал.
— Езжай, — говорит, — мы над сиротами не насильники.
Посмотрела на него де́вица.
— Спасибо, — говорит, — недаром «Золотой» тебе прозвище дали — золотые слова твои, атаман. Вовек я тебя не забуду, что не дал ты меня в обиду. Перстенёк этот с камнем на палец надень и не сымай никогда. Не простой это камень — сила в нем большая сокрыта. Повернешь верхом камень — ворота железные-медные сами раскроются, замки, цепи сразу рассыпятся. Гора каменная сама раскроется. Только не забудь, смотри, перстень вверх камнем повернуть да слово мое сказать.
Нагнулась с коня, одела атаману перстень на палец, на ухо слово како-то шепнула, пригнулась к коню и в лесу пропала.
Посмотрел атаман ей вослед, на кольцо посмотрел. Камень зеленый, — изумруд будто, — повернул, а он то солнцем горит, то как заря утреня цветом меняется; повернул вниз — опять зеленое. Сколько камней перевидел атаман, а такого еще не встречал.
Повернул он перстень вниз камнем и пошел к товарищам. Ничего его не спросили, ничего не сказали. Такой порядок был — в атамановы дела не мешаться.
Скоро ли, долго ли, а прослышал атаман «Золотой», что Ширяев-то этот на Шайтанском заводе уж так над рабочими людьми изгаляется, дальше некуда, — не то девке — бабе в тягости проходу не дает, — о делах его и говорить-то тебе не решуся. Одно слово, срамота. А людей в подвалах без счета держали в железах, к колодкам прикованных. На заводе-то Шайтанском «Золотой» не раз бывал, в караван нанимался, дружок там у него, Ванюшка, на заводе ро́бил. Как услыхал атаман про те злодейства неслыханы, невиданы, вскочил на коня своего верного и поехал напрямик, как пуля, через лес, через горы к верному своему дружку Ванюше, привез ему пули заговорены, что своих не берут, а чужих без промаху бьют.
Собрали они на заводе потайно еще шестерых — все как надо обговорили.
Кого из рабочих «Золотой» внизу оставил, а сам с Ванюшкой да еще с двумя, которых имя забыл, во двор вошел. Караульный сам и ворота раскрыл, а других — которых повязали.
«Золотой» впереди идет. Поднялись они наверх. Слугу того, который у дверей стоял, связали и словечка сказать не дали. Других слуг кого повязали, а кто с ними пошел — дорогу показывать.
Вышли на галдарейку, глядь — дверь медна-кована. «Золотой» слово како-то сказал и перстень повернул; сверканул камень, и дверь-то сама раскрылась.
Прошли они дальше. Глядь — дверь серебра белого перед ими закрыта. Опять атаман слово како-то сказал и перстень повернул. Сверканул камень, и дверь-то сама раскрылась.
Прошли они дальше. Глядь — дверь золота чистого. Опять атаман слово како-то сказал и перстень повернул. Сверканул камень, и дверь-то сама раскрылась.
Было это дело ночью, тут как раз с колокольни двенадцать часов ударило.
Три двери прошли: первую — медну-ковану, вторую — серебра белого, третью — золота чистого. Вошли в последнюю горницу, дальше итти некуда. Хотел атаман повернуть, а тут, откуда только взялась, сиротка та, де́вица-красавица, что «Золотому» перстень дала. Подошла к «Золотому» и рукой показала на стену. Стена-то золотой парчой обита — не видать ничего.
Подошел атаман, сказал слово како-то и кольцо повернул.
Камень не зеленым стал, кровью загорелся, и стена расступилась.
Прошел «Золотой», — глядь — дверца маленькая. Перед ней — пёс — тигра лютая, неслыхана и невидана, с изумруд-камнем в глазах. Бросился тот пёс на «Золотого», а атаман глянул на него, пёс остановился. Перстень атаман повернул, сверканул камень, пёс голову отвернул и пропустил атамана.
Вошел это атаман в горницу, а Ширяев в одном исподнем у постели стоит, весь трясется. Увидел «Золотого», на колени бросился, руки, ноги его цалует, слезами плачет, рыдает.
— Пощади, — говорит, — ничего для тебя не пожалею, что хочешь бери. Уйду я вовсе отсюдова и не вернусь.
Тут крик, шум подняли, кто с атаманом пришел:
— Не слушай его, атаман, злодюга каким был, таким и останется. Никуда он отсюда не денется, от богатства своего не откажется.
Посмотрел только атаман — тихо стало.
Барина того трясучка трясет, зубами чакает, говорить со страху не может.
Поднял атаман свой пистолет турецкий.
— Пули на тебя жалко, — говорит он. — Ты не так… нас мучил — только возиться с тобой не время.