Вот подошел этот Семеныч, поздоровался. Ребята радехоньки, зовут его к себе: «Садись, дедушко, похлебай ушки с нами». Он не посупорствовал, сел. Попробовал ушки и давай нахваливать, до чего-де навариста да скусна. Сам из сумы хлебушка мяконького достал, ломоточками разрезал и перед ребятами расклал. Те видят, старику ушка поглянулась, и давай оплетать хлебушко-то, а Семеныч одно свое — ушку нахваливает: «Давно, — говорит, — так-то не едал». Ребята под этот разговор и наелись как следует. Чуть не весь стариков хлеб съели. А тот знай похмыкивает: «Давно так-то не едал».
Ну, наелись ребята, старик и стал их спрашивать про их дела. Ребята обсказали ему все по порядку, как отцу от заводской работы отказали и на волю перевели. Как они тут работали. Семеныч только головой покачивает да повздыхивает: охо-хо да охо-хо. Подконец спросил: «Сколько намыли?» Ребята говорят: «Золотник, либо поболе, — так тятенька сказывал». Старик встал и говорит: «Ну, ладно, робята, надо вам помогти. Только вы уж помалкивайте. Чтоб ни-ни. Ни одной душе живой, а то…» И Семеныч так на ребят поглядел, что им даже страшно стало. Ровно вовсе на Семеныча непохожой стал. Потом опять старик усмехнулся эдак и говорит: «Вот что, робята, вы тут сидите у костерка и меня дожидайтесь, а я схожу — покучусь кому надо. Может, он вам поможет. Только, чур, не бояться, а то все дело пропадет. Помните это хорошенько».
И вот ушел старик в лес, а ребята остались. Друг на друга поглядывают и ничего не говорят. Потом старший насмелился и говорит тихонько: «Смотри, братко, не забудь, чтоб не бояться», — а у самого губы побелели и зубы чакают. Младший на это отвечает: «Я, братко, не боюсь», — а сам помучнел весь.
Вот сидят так-то, дожидаются, а ночь уж совсем, и тихо в лесу стало. Слышно, как вода в Рябиновке шумит. Прошло довольно дивно времечка, а никого нет, у ребят испуг и отбежал. Навалили они в костер хвои, еще веселее стало. Вдруг слышат, в лесу разговаривают. Ну, думают, люди каки-то идут. Откуда? В эко время? Опять страшно стало.
И вот подходят к огню двое. Один-от Семеныч, а другой с ним незнакомый какой-то и одет не по-нашински. Кафтан это на нем, штаны — все желтое, из золотой, слышь-ко, поповской парчи, а поверх кафтана широкой пояс с узорами и с кистями, тоже из парчи, только с зеленью. Шапка желтая, а справа и слева по ней красные зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо желтое, в окладистой бороде, а борода вся в тугие кольца завилась. Так и видно, не разогнешь их. Только глаза зеленые и светят, как у кошки. А смотрят по-хорошему, ласково. Мужик такого же роста, как Семеныч, и не толстый, а видать, грузный. На котором месте стал, под ногами у него земля вдавилась. Ребятам все это занятно, они и бояться забыли, смотрят на того человека, а он и говорит Семенычу шуткой так:
— Это, — говорит, — вольны-то старатели? Что найдут — все заберут? Никому не оставят?
Потом прихмурился и говорит Семенычу, как советуется с ним:
— А не испортим мы с тобой этих ребятишек-то?
Семеныч стал сказывать, что ребята не балованные, хорошие, а тот опять свое:
— Все люди на одну колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы ничего, а как за мое охвостье поймаются, так откуда только на их всякой погани нальнет.
Постоял, помолчал и говорит:
— Ну ладно, попытаем. Малолетки, может, лучше окажутся. А так робятки ладненьки. Жалко будет, ежли испортим. Меньшенькой-то вон тонкогубик. Как бы жадной не оказался. Ты уж понастуй сам, Семеныч. Отец-то у них не жилец. Знаю я его. На ладан дышит, а тоже старается сам кусок заробить. Самостоятельный мужик. А вот дай ему богатство — тоже испортится.
Разговаривает так-то с Семенычем, будто ребят тут и нет. Потом посмотрел на них и говорит: