Бушмаков — вятский, горячий, ндравный мужик, прошел первым, — получил сто ударов розог под барабанный бой.
Кондратьев — мальчишка лет восемнадцати, он падал, его отливали водой и опять били.
Курочкин Аким был больной кандальник, бежал он с Златоустовского завода. Кровь у него горлом шла. Его забили насмерть.
Ягомат — башкирец здоровый, когда пошел по «улице», крикнул: «Все равно работать не буду!» Ему башкиры товарищи ответили из рядов:
— Не будем! Терпи, Ягомат!
Ну, и избили Ягомата шибко — дополусмерти.
А тело Акима Курочкина закопали казаки в кустах около Каскина.
Пришлось рабочим приступить к работе.
Вскоре Бушмаков, Ягомат и Кондратьев бежали вместе с дочерью Акима Курочкина с прииска.
Их нагнали в Ильменских горах казаки, за Миассом.
Бушмакова, Ягомата застрелили, а Кондратьев с Аксюткой бежали неизвестно куда.
26. БЛЮМОВСКИЙ РАЗРЕЗ
Старики рассказывали — давно это было, может, сто лет, а то, может, и больше, ишшо при казне. На Миасских золотых промыслах рабочего-старателя начальство на земляной работе по двадцать часов в сутки морило, а кормили хуже своих собак охотничьих.
Был втапоры управителем Миасских золотых казенных промыслов генерал Блюм, такая изъедуга, что страсть.
Старик вовсе седой, во рту одни пенечки торчат, и зався от него винищем разит, прямо бочка винная. Глазом искоса глядит и усы свои покручивает.
Бил он смертным боем рабочих самолично, а то прикажет казакам-стражникам или палачу стегать розгами, кто в чем провинится. На заводах свои каты, палачи, значит, были.
Ну, известно, рабочие на этого генерала шибко зуб грызли, потому, жисти от него не было, хоша в петлю головой.
На Царево-Александровском прииске, он-то сейчас Ленинским прозывается, по приказу генерала были поставлены беглые кандальники, разрез проходить, значит, углубку в почву. На том месте богатимое было золото.
Работа тяжелая, порода щебнистая; пески брали прямо из-под камня. Рабочие камень окопают и выворачивают. Тут и песок промывали около разреза, на желомейках. Вода к промывке по канавке с горы стекалась.
Генерал, почитай, кажинный день наезжал из Миасса на прииск осматривать работы в разрезе.
Вот на этом разрезе случилось такое, что крепко в памяти припечаталось; посейчас старики памятают, а мне о том покойный отец рассказывал.
Кончили раз поверку. Кандальники полностью налицо оказались. Спустились они один за одним в глубокий ров и стали всяк к своему месту. Одни в забой, другие к станкам-желомейкам, третьи к тачкам, чтобы пески к промывке подвозить.
Разрез казаки верхом вокруг оцепляли, а у каждого станка-желомейки и внутре разреза солдаты с ружьями стояли, такое заведение было.
Станки-желомейки все на замках и сургучными печатями припечатаны, чтобы золото рабочие не крали.
Пошла работа. Известно, отстал кто, того казак живо нагайкой по спине огреет.
Кандальниками работали не то Степан, не то Силантий по имени, хорошо не припомню, а другой Петр. Говорили, будто Степан лет двадцать назад робил на Царево-Александровском прииске, да бежал после бунта приискового в Сибирь, и поймала его облава казачья вместе с Петром в лесах и пригнала опять же на этот самый прииск.
Только о том, что Степан бывал на Миасских промыслах, никто не знал, окромя его дружка Петра.
Петр на этом самом Царево-Александровском прииске робил, и смотритель враз его узнал и велел выпороть.
Избили Петра до бессознания и, как малость оклемался, опять-таки робить заставили. А то раньше их со Степаном отхлестали в пожарном сарае, в Миассе; поймали их, толку никакого не добились «кто и откуда», и пригнали на прииск.
У Петра штаны и рубаха присохли к болячкам и при работе больно донимали. Петр только скорчегал зубами. А еще вошь болячки разъедала.
А тут смотритель возьми и поставь Петра возить к промывке в тачке песок.
Настил из деревянных плах, неровный, а по нему катить тачку надо в крутой подъем из разреза к промывкам, и коли не станет сил и тачка встрянет колесом промеж плах, враз казак — хлест по спине. А тут еще лихорадка его донимала. Степан хотел дружку помочь оказать: его к станку поставил, а сам тачку возить стал.
Казак это заприметил и ожег нагайкой Степана; тот вываливал песок из тачки у станка.
Пришлось Степану встать к станку.
А тут сам генерал катит с казаками и смотрителем. Казак это сейчас: «Смирно!»
Вылез генерал из коляски, косит шарами, ус крутит, а за ним смотритель бежит, не отстает от него. Колодники сразу заприметили, что Блюм вовсе лютый приехал — не иначе как драться будет! А Степану и того хуже: генерал на него зуб имел.