Вот спросят его:
— Ефим Митрич, война-то чем кончилась?
Тогда китайская война была.
А товарищ Яковлев сделает рукой такой неопределенный жест, по воздуху проведет и отвечает:
— Война… совершенно что… Постреляли, постреляли… совершенно что, переходи на нашу сторону.
Вот такой был в гражданском развитии товарищ Яковлев. Но по камню имел он большое умение. Все свойства и капризы камней знал. Вот хозяин Липин дает ему аметист. Камень весь белый, хуже стекляшки. Только капелька одна лиловая в боку. Словно в стекляшку кто внутрь чернил химических капнул. По-нашему, куст краски. Куда камень такой годится? На взгляд хуже всего. Покрутит в руках тот камень Ефим Митрич, и так и этак посмотрит его, молча все это, и начнет огранку вести. Спервоначала придаст ему приблизительную форму, дальше-больше, и в конце процесса, глядишь, отдает хозяину вместо стекляшки белой камень дорогой самоцветный. Камень горит, переливается. Дело-то в том, что товарищ Яковлев знал, как гранильщик, что куст краски надо поместить в самый испод. Испод — это наше слово, уральское. Помню, как меня Яковлев учил этому слову. Положит камень, сделает неопределенный жест и говорит:
— Вот лежит камень, совершенно что, а под ним вода текет, совершенно что… Откуда она текет? Из-под камня… из-под, совершенно что… Понимаешь: из-под, испод. Испод — это значит самый испод камня… совершенно что.
Товарищ Яковлев знал, что ежели в правильно ограненный камень куст в самый испод направить, тогда весь камень цветом зальется, как водой самоцветной… Оттого и говорят: камень чистой воды…
Тут, конечно, нужно умение. Ежели куст чуть-чуть вбок пошел, ну и все пропало. Одна грань лиловая, густая, а остальные белые. Обесцененный камень. Больше полтинника не стоит.
И ни за что в жизни, бывало, не держит при заправке Ефим Дмитриевич аметисты над самым огнем. Нельзя. Аметист имеет природу выгорать от огня. Краску теряет.
Ефим Дмитриевич и гранил и шлифовал камни, как полагается. Вот, например, фенатит. Этот камень имеет свои свойства, свой каприз. Торцевая сторона не дается огранке ни на сухом, ни на мокром. Надо впросух. То-есть надобно, чтобы на трепловом кругу, на котором происходит огранка, было ни сухо, ни мокро, а когда просыхает. Здесь надо большое умение и знание дела.
Одним словом, Яковлев был, если говорить по-теперешнему, мастер большой квалификации, и камней он передержал в своих руках на своем веку многое множество. А счастье-то он имел, я вас спрошу? Принес ли ему счастье, удачу камень какой-нибудь? Скажу прямо — нет. При всем своем умении Яковлев жил плохо, бедно. Прямо говорить — хуже нищего. И в пьянстве. Редко он был в трезвом виде и состоянии.
— Я, — говорил он, — когда трезвый — злой очень на хозяев, совершенно что. А для моего организма это вредно… совершенно что…
Ну и пил. И утром, и в полдень, и в полночь. И жена его тоже пила. Бывало, дает он ей тридцать копеек и говорит:
— Иди, Наташа, совершенно что, принеси сороковку.
Это значит — полбутылки.
А она обижается:
— Сороковку! А мне не надо? Чего же это я буду по грязи два раза бегать?.. На бутылку давай.
А он вздохнет и даст. А как напьются, сейчас у них драка.
Ни из-за чего, прямо по пьяному делу.
А то, бывало, зайдет к Яковлеву кто-нибудь из гранильщиков. То ли камень показать, который достал по шмуку… Шмук — это так называлось воровство от хозяина… То ли просто так. Посидит гость, о делах поговорят. Конечно, водка на столе. Сначала пьют за деньги, а потом одеженку в кабак понесут, и до тех пор, пока голыми не предстанут.
И гость и хозяин — в чем мать родила.
В общем, Яковлев одевался плохо. Хуже нищего — в отрепьях да заплатах. И очень страдал через это, потому что в бога верил и в церковь хотел ходить. А только не мог: стыдно было в нищенской одежде к богу пойти. Людей совестился. И через это пил еще больше.
В остатнее время жил — прямо удивляться можно: сверх всякой возможности. Утром возьмет у хозяина два дешевеньких аметиста для огранки. Посидит за ними до обеда, огранит, отшлифует. Получит по четвертаку за камень — полтинник. И сейчас своей старухе:
— Наташа, ступай за водкой, совершенно что…
Выпьет и обратно идет за двумя камешками. И к вечеру их огранит, отшлифует и снова:
— Ступай, совершенно что, за водкой.