Ну вот. Собрал Мухамет два отряда и повел их на Оренбурх, где главные правители сидели. Впереди одного отряда сам поехал, другой повела баба его, по прозванию Анис-Казым. Да, видно, пропала вконец удача башкирская. Не дошли башкиры до Оренбурха. Настиг их русский генерал с агромадным войском и всех побил, а Мухамет Кулуева с бабой в плен обманом взял.
А в те поры наши мужики в Троицк за хлебом ездили. Вернулись и рассказывают: будто поставил русский генерал на берегу реки два столба, наложил вокруг них два костра, привязали к столбам Мухамет Кулуева с Анис-Казым и те костры подожгли.
Сошлось народу со всех сел тьма, а солдаты близко не подпускают. У многих сердце зашлось, плачут навзрыд. И наши мужики тут же стоят.
А сказывают, что у Мухамета был сын, малец семи годов — Мингарей. Укрыли его башкиры от генеральской расправы. Ну вот. Горят костры, жженым телом пахнет, а Мухамет с Анис-Казым не плачут, не стонут и ни слова не говорят.
А когда дошел огонь до груди Мухамету, повернулся он лицом в степь да так засвистел, что у солдат ружья выпали из рук, а народ на колени повалился. И вот из-за той стороны реки, в степи, показался вороной жеребец, а на ём Мухаметов малец — Мингарей.
Увидал Мингарей мать и отца, остановил жеребца и горько заплакал.
Генерал русский отдает солдатам приказ: «Стреляйте!», а у тех руки трясутся и ружья не стреляют.
Мать и отец пролопотали что-то сыну, затем Мухамет снова свистнул, гайкнул, и вороной жеребец умчал Мингарея в степь. И только тогда у Мухамета слеза показалась. Опустил он голову на грудь, да так до смерти больше ее и не поднимал. А жена его, Анис-Казым, повернула голову к народу и вдруг заговорила по-русски:
— Люди добрые! Нет ли кого из дальнего села Шумги?
Оторопел народ, испугались мужики, а Силантий Горюнов не сробел, выступил вперед и говорит:
— А вот я из Шумги, Силантий Горюнов!
Заговорила тогда жена Мухамета тихо с костра, — огонь ей уж до сердца дошел:
— Братец ты мой, Силантьюшко, али не узнал девку Аниску, сестру твою родную? А скажи ты родителям и всему народу, что умерла я, Аниска, за доброе дело. Прощай!
И тут же она умерла.
Опомнился генерал, осердился, затопал ногами, закричал и велел народ разогнать.
С тем наши мужики и домой вернулись. Только слышали они в пути от башкир, што давным-давно привез откуда-то девку Аниску к себе в деревню молодой тогда Мухамет Кулуев и с той поры она с ним и жила.
А про Мингарея сказывали, будто тайно увезли его в Турцию, возрос он там, большим начальником стал и все с русскими воевал.
7. БУНТ В СЛОБОДЕ ВОСКРЕСЕНСКОЙ
Давно это было, робята… Мне вот шесть десятков лет, а и меня ишшо не было… Я от дедыньки слыхивала… Картошку тоды не ели… да и не знали ее… Грамоте не разумели. Грамотеями-то больше волостное начальство было… А они от мужика особо вели… Был вту́пор грамотей Андрюшка Варушкин, письмоводителем в волости ро́бил. Ну, этот с мужиком всегда вел запросто… Любили его мужики… И верили ему во всем…
Ну так вот, жили старики ничаво. Хлеб сеяли, рыбу в Миассе ловили… скота иные не мало держивали. А тут на тебе: каки-то порядки стали меняться. Из губернии распоряжения разные шлют: то семена не гожи — другими сеять велят из Москвы, Питера а ль из заморских стран. Только сеять под пристрасткои заставляли сперва при волости… потом мужиков… Дед сказывал, сеяли… Ну, свои разбросают… Хлебина вырастет, ишшо тебе море золотое, а ихной, бывало, и вовсе не зайдет, а то растет, так и не глядел бы на него. Известное дело, баре. Сидят в губерние да в Питере… и выдумляют. Гумаги учнут писать, семена шлют… Оно, можа, и правда в заморских краях той хлеб рос так, ишшо семена в колосу как бобы… Ну, а у нас, ишшо у мачехи, не дома… Мужичье наше ни в какую; не удалось раз, вдругорядь не заставишь. А тут шлют гумагу: «Тките, бабы, на широких бердах медных». Оно к нови-то привыкать неловко сразу-то… Соберутся бабы на завалинке и тар-тар-тар: значит, ткать не будем… Потом гумагу шлют насчет картофии… Картофией тоды звали, а не картошкой, как ноне. А гумажка та грозная: «Сей да и только. Она-де хлебу замена».
Ты вот с Витькой Ганчиковым дружишь, а его прадедушка был вту́пор волостным писарем. Сурьезной мужик был. Добром слова ни с кем не говаривал. Вызовет он, бывало, в волость, строчит-строчит мужика, аж пот прохватит. И все картофию садить напорствует. Уйдут мужики, и никак им невдомек: к чему такие строгости? Не к добру, думают, и где ее, эту картофию, взять? К чему все это? А тут еще странники к Долматову монастырю пробирались али обратно шли… Они, эти странники, — дотошный народ, во всех местах перебывают, известно, народ им верил. Ну вот, один старец мужикам и рассказал, будто был такой окаянной старец богоотступник. Задумал умирать. И говорит, окаянный: «Когда помру, похороните на бугре». Сказал и тутока, не сходя с места, помер… Его похоронили как сказывал, а на тоем бугре и вырасти дикая трава, коей на свете ишшо не было… картофия, значит. И будто про это все в библии прописано. Мужиков и баб страх одолел, и пошло: «Дьявольски яблоки, чортовы яблоки… Антихрист скоро придет… Бары все это заводят… Души-то свои они давно антихристу продали…»