Я стою и думаю: «На что я ему нужен? Уж не клевета ли какая на меня возведена?»
Пошел я в недоумении к нему и не знаю — что-то будет.
К этой поре по лицу Баричева никак нельзя было узнать, что он думает. Лицо у него теперь всегда было ровное. Не побледнеет никогда, а покраснеет… и так он красный был. И всем в эту пору он высказывал свое превосходство. На всех смотрел с насмешкой.
Был такой в эту пору с ним случай. Вояжер Лепидовский взял у него для продажи камней на пять тысяч. Без расписки взял, без свидетелей. Уехал продавать, а когда вернулся, денег Баричеву не отдал. Да и не мог отдать: прожил, пропил баричевские деньги. Ну и, конечно, стал избегать попадаться Баричеву на глаза. И вот однажды Баричев все-таки встретил его на улице. Лепидовский хотел в ворота зайти, да некуда. Идет прямо навстречу. Вид у него небогатый. Пальтишко старое, глаза припухли. А Баричев возле него остановился и молча смотрит на него. А потом говорит:
— Ну, что, мня… мня… разбогател?.. Богато живешь, по лицу видно… — и пошел дальше.
Вот с каким презрением относился в ту пору Баричев к людям.
Не хотелось мне итти к нему. Но все же, раз зовет, пошел.
Захожу в дом. Кругом богатство. Ковры, занавесочки разные, цветы, бронза. Все неприступное. Неловко мне как-то. На сердце нехорошо.
Он завел меня в кабинет и говорит:
— Мне надо месяца на три на Кавказ ехать. Знаю, что ты честный. Хочу тебя доверенным оставить… Помнишь, Паня, как ты хозяйничал у меня на Луговой?
Знал Баричев, за какое место ухватить сердце человека. Вся моя растерянность сразу пропала. И злоба на него пропала. Словно вижу я его таким, каким он был на Луговой или каким был в старом доме на Арсеньевской, когда подарками меня засыпал: и одеяло, и шляпа… все вспомнилось.
Согласился я.
— Только, — говорю, — я Кузнецову должен… Как же я уйду от него?
— Сколько? — спрашивает Баричев и уж в карман лезет.
— Двадцать пять рублей, — отвечаю.
А он улыбается ласково и дает мне четвертную.
Уехал он с семейством, а я остался как бы вроде хозяина.
Много у него на складе было породы. И топазы, и турмалины дорогие, и изумруды, и разные камни. Если бы взять со склада пуд или два породы — и незаметно бы. Тысяч десять — пятнадцать без всякого можно было шмукануть.
Мне мастера предлагали крупный шмук сделать, и деньги, мол, сейчас же найдут… А я кристалла одного не взял и честно работал на Баричева, как работал на него на Луговой.
— Неужели не отколется ничего? — спрашивали меня мастера.
— Нет, — говорю, — не отколется.
Жилось бы в это время мне ничего, да ссорился я с тестем Баричева. Тесть стоял надо мной, как стражник или надсмотрщик. Тесть был форменный буржуй, и ему мое поведение не нравилось.
Приехал Баричев. А тесть наговорил ему, что я-де пьяница и подобное. Баричев выговор мне сделал и, когда деньги платил за эти три месяца моей честной работы — девяносто рублей, — сказал:
— Только ты не говори тестю, что я тебе заплатил… Он против этого…
Баричев сказал так для того, чтобы я поверил, будто он и тесть не из одной породы сделаны… Всю свою душонку барскую показал он этими словами.
И вот в это время я уж точно понял, что неподходящий нам человек Дмитрий Михайлович Баричев… Барин он, а не человек.
Больше на него не работал. И дел с ним никаких не имел. Только жаль мне было, что Митюшка Баричев подлецом оказался.
Умер он в те годы, когда гражданская война была. Отступал с белыми и от поранения пальца получил заражение крови. Не спасли его несметные богатства.
Да, просто говоря, другого и выхода ему не было, кроме смерти.
Он сам еще на болоте определил свою судьбу и печальный свой конец.
И не его мне жаль, а молодость свою жаль, которую я отдал ему. Детские годы свои жаль…
6. «МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ»
Профессия гранильщика раньше была очень опасной. Если человек имел слабый характер и получал пристрастие к деньгам, то погибал. Ни за что, ни про что.
Жил тут один гранильщик Степка Решетников. Нрава он был веселого, беззаботного. Наружность тоже была подходящая под этот случай: весь черный, как цыган. И глаза такие, знаете, цыганские. Его так и прозвали «Степка-Цыган». Мастерством большим среди прочих он не выделялся, а вот пристрастие к деньгам имел очень большое. И по этому своему устройству стремился он купить какой-нибудь редкий кристалл. Долго ему не подвозило. Купит камушек в надежде деньгу зашибить, а камушек окажется безделкой. Наживет Степка пять или десять рублей на покупке — вот и вся радость.