А тут еще другой слух замешался. С Березова приехал Ванька Федоров, по прозванию Люсый, говорил: «Слых носится — все запроданы под барина». А приехал он к Андрюшке: «Не слыхивал ли в волости каких таких разговоров?» Андрюшка-то ему говорит: «Слыхать — не слыхивал, а читать — читывал что-то вроде этова». — «А што писано?» — «Не упомню, што… Кака-та важная гумага за печатью от царя самого. Помешали мне ее дочитать-та… У головы таперя». — «А ты вспомни, Андрей Иванович», — упреждал его Люсый.
Ну, Андрюшка-то и сказал, ишшо будто там прописано, што все государственны какому-то помещику отдаются…
Как скажет он это — Люсый-то и смекнул, — он был толковый мужик, понаслышался от своего деда, коей был помещичьим, не мало. Упрашивать он стал Андрюшку: напиши да напиши на память той царской указ. А Андрюшка тот указ царской и настрочил. А Люсой собрал мужиков да и рассказал все. Тут и пошло.
Разослали гонцов по другим волостям… Было это по весне, снег уже стаял, грязища стояла… В слободу нашу Воскресенскую народу темным-темно понаехало, кто с дубьем, кто с палочьем, кто с серпом, кто с чем попало… Сперва подались в волость. Все гумаги передрали, перерыли — искали царскую грамоту. Писаришку схватили да на Миасс. Вода была люто холодная. Ну, все одно, связали писаришку веревками и давай купать. А тот кричит:
— Помилуйте, братцы! Простите меня, грешного!
Ну, выташшат его:
— Сказывай, где-ка царева гумага!.. А-а, не знаешь? Ишшо, робята!
И опять купают. Да так до смерти и закупали его. За других взялись… Вся бела косточка в ночки темные поудирала: кто в Челябу, кто в Шадринск, кто в Курган. А поп рыжий Лев не успел, так на колокольню забрался.
Сильно не любили этого попа. Хитрущий был ровно лиса. Дедынька сказывал про него: один ловил в Миассе шшук, много поймал. Вот стали бабы пороть рыбу, а внутре у одной мышонок попался. Ну, известно, бабы крестятся… Окаянная шшука… Что делать? Пошел рыбак к попу и говорит:
— Батюшко, батюшко, таки-де вот дела…
А он, хитрюга, глаза прижмурил и говорит тому рыбаку:
— Ну, рыбу туе есть нельзя. Погана она.
А рыбак говорит:
— Нельзя ль, батюшко, освятить ее?
Известно дело, рыбаку жаль шшук. Шшуки больши да жирны. А поп смеется:
— Што ты, што ты, разве в писании сказано, где рыб святить! Ты лучше оставь-ка их мне, я тута посмотрю их хорошенько, можа, каки еще дьявольски знаки найдутся.
Оставил рыбак. Вдругорядь пришел. У попа застолье. Пироги шшучьи… Спрашивать не стал… чего уж тут, коли поп дьявольскую рыбу ест!
Ну, ишшо дедынько сказывал про этого попа. Будто приходит поп с крестом в дом к мужику одному. Видит, робяты сидят да кашу едят.
— Где ваша мамка? — спросил он.
— Ушла, — говорят робяты.
Тоды поп к ребятам подсел и будто кашу поспытать хотел, взял ложку да и давай уминать. А робятам каши жалко стало, ну и заорали: мать-то в голбце сидела и вылезла. Видит, поп кашу ест, и хоть и поп, она брякнула:
— У, бесстыжая рыжая рожа!
Так его Рыжиком-то и прозвали. Вот какой поп был. Ну, этот поп не успел удрать, дак на колокольню со старостой церковным забрался да там и просидел, пока войска не пришли.
А как спознали в губерние про смуту туе — казаков да солдат послали с пушками. Сам губернатор приехал. Уж штой-то по-смешному прозывал его дедынько: Обруч… Никак на наших-то мужиков и впрямь обруч набил. Был он из себя невидный, кругленький, как шарик, катится да покрикивает. Страсть, как этого Обруча боялись, даром что маленький. Как спознали, что казачьё с пушками идут, в слободу, поди, мужиков тысяч десять со всей округи понасобиралось. У церкви на площаде костры жгут, как на пашне… Ждут Обруча. А он с красноярской стороны показался. Мир на поскотину вывалил. Солдаты да казачье на конях летят. А Обруч скомандовал из пушек стрелять. Как ахнут — человек пять намертво зашибли.
Ну тут бежать пустились, кто куда, а казачьё в погоню. Мужики — в бор, в полевых избушках прячутся, кто в голбец забрался. За Боровлянкой в полдень пороть мужиков стали. Шибко пороли. Аж кожа отставала от мяса. В спинах занозы оставались. Вся деревня собралась смотреть страсти. Бабы, робятишки воем воют… А они хлешшут и хлешшут… кому двадцать пять, кому двести пятьдесят, а как добрались до Люсого да до Андрюшки, солдатьё да казаков выстроили в двуредь один против одного, у каждого по палке. А промеж того ряда начали их водить. Водили-водили, они уж в бесчувствии попадали, их на тележку взвалили и бьют и бьют. А Обруч бегает около солдат да орет: