– Серж Лану. Вы позволите предложить вам шампанского?
Алехандра глядела на него с нескрываемым восхищением, да и самой Марии Алехандре он откровенно понравился своей буквально бросающейся в глаза мужской обаятельностью. У него были правильные черты лица, великолепная смуглая кожа и немного длинные, но зато вьющиеся каштановые волосы. Чёрные глаза, под красивыми чёрными бровями, смотрели внимательно и несколько оценивающе; единственное, что чуть-чуть насторожило Марию Алехандру – так это твёрдые, алые губы месье Лану, которые постоянно, во всяком случае, пока он смотрел на её дочь, изгибались в какой-то хищной, немного порочной улыбке. Впрочем, за время своего пребывания в Париже, она уже видела множество таких улыбок, и решила про себя, что французы просто не способны улыбаться как-то иначе, когда видят красивую женщину.
– А вы парижанин, месье? – поинтересовалась она, когда все трое чокнулись и отпили по глотку, причём Алехандра, сделала такой большой глоток, что даже поперхнулась.
– Трудно сказать, мадам, – вежливо улыбнулся Лану. – Сам я считаю себя гражданином мира, поскольку свободно чувствую себя в любой стране. Но, в данный момент, я действительно живу в Париже. Однако, поговорим лучше о вас и о вашей чудесной дочери. Вы приехали показать ей Версаль?
– Да, Алехандра только вчера прилетела из Боготы и…
– Богота? – мгновенно оживился француз. – Это, если не ошибаюсь, Колумбия?
– Совершенно верно, – вступила в разговор Алехандра. – А вы там были?
– Нет, моя красавица, – улыбнулся месье Лану. – К сожалению, ещё не был, но с удовольствием бы побывал, как только это позволят мои дела.
Мария Алехандра, переняв от французов их обращение – «месье» и «мадам», и отказавшись от привычных – «сеньор» и «сеньора», даже когда говорила по-испански; уже знала от месье Дешана, что не стоит с первых же слов интересоваться профессией собеседника, но этого ещё не знала Алехандра, потому что, тут же спросила месье Лану именно об этом.
– О, я свободный художник, – учтиво улыбнулся тот, – не слишком обременённый заботами о хлебе насущном, но и не желающий прозябать в праздности. Моим увлечением является изучение людских пороков и добродетелей, способствование одному и отвращение от другого, так что я в чём-то сродни ангелу или бесу, да простят мне милые дамы такую нескромность.
Алехандра ничего не поняла из этого набора цветастых фраз и вопросительно взглянула на мать, которая, услышав о пороках, поспешила перевести разговор на другую тему.
– Кстати, месье Лану, а вы можете нам рассказать, что из себя представляет вечерний спектакль в Версальском парке? – спросила Мария Алехандра, на что тот мгновенно оживился.
– О, конечно, мадам, и настоятельно советую вам не пропустить это зрелище. Это иллюстрированная история Версаля, позволяющая зрителям перенестись во времена «Короля-Солнца». На разные места парка и дворца подаётся специальное освещение, которое изумительно сочетается с разнообразными звуковыми эффектами. Вы слышите старинную музыку, голоса придворных, удивительной красоты пение – как правило, исполняется тот романс, который, согласно легенде, Людовик XIV больше всего любил слушать именно из уст своей возлюбленной – мадмуазель де Лавальер…
– Это той самой, из «Виконта де Бражелона»? – не выдержала Алехандра.
– Да, да, той самой, – кивнул Лану. – Потом сам дворец вспыхивает разноцветными огнями и в дело вступает хор, которому аккомпанирует оркестр. Глядя на освещённые окна дворца, получаешь полное впечатление, что сейчас там проходит бал, тем более, что время от времени на балконах появляются актёры, одетые в костюмы придворных того времени. Наконец, в самый разгар фейерверка наступает кульминация. Раздаётся пугающий гром барабанов, слышатся топот бегущих ног, гул разъярённой толпы и звуки выстрелов.
– Но зачем? – поразилась Мария Алехандра, слушавшая собеседника, с не меньшим увлечением, чем дочь.
– Революция, мадам, – пожал плечами Лану, – всё это должно символизировать начало революции, положившей конец той прекрасной эпохе. Тем более, как вы, конечно, знаете, именно в зале для игры в мяч, расположенном слева от дворца, рядом с конюшнями и казармами мушкетёров, представители третьего сословия в Генеральных штатах объявили себя Национальным собранием, положив конец абсолютной монархии.