— Алехандра!.. Или мы остаемся друзьями, или я начну тебя ненавидеть.
— Я тоже тебя возненавижу, если ты меня немедленно не поцелуешь!
— Попробуй только пальцем коснуться и я убью тебя!
Самуэль Эстевес уже несколько дней порывался поговорить с дочерью о беременности Дельфины, но никак не мог выбрать для этого времени. "Милая моя девочка, — думал он, поднимаясь этим вечером в ее комнату, — ты всегда останешься моей повелительницей, несмотря на то, что у меня скоро появится новый ребенок. Я буду любить его, потому что в его жилах будет течь мая кровь и у него будет мой характер, но тебя я полюбил еще тогда, когда в первый раз увидел твои испуганные глазки…" Постучав и не дождавшись ответа, он повернул дверную ручку и вошел внутрь, но уже через мгновение выскочил в коридор, рыча от ярости и призывая Бениту.
Впрочем, той не надо было объяснять причину ярости хозяина. Именно она-то помогла и Паче незамеченной выбраться из дома, взяв ей такси, "желтое, как тыква из сказки про Золушку", и отправив ее на ту же вечеринку, где уже развлекалась Алехандра. Она чувствовала, что последнее время из-за всего случившегося с Дельфиной дом был полон грусти, а девчонками никто толком не занимался, и у них стало резко меняться настроение. Сама Бенита обладала взрывным темпераментом, так хорошо знакомым ее любовнику Монкаде, а потому не могла спокойно переносить какую-то подавленную атмосферу всеобщего унынья. "Если уж никто в этом доме не способен веселиться, — подумала она, — то пусть съездят туда, где много музыки и молодых парней. А то что им киснуть в этом монастыре, под неусыпным взглядом сурового настоятеля."
Узнав от служанки, что обе девочки находятся на какой-то дискотеке, он пригрозил немедленно вышвырнуть ее на улицу, если она не отвезет его туда. Скрепя сердце, Бенита была вынуждена повиноваться и, сев вслед за Эстевесом в машину, стала указывать дорогу. Она чувствовала, что этот вечер может кончиться гораздо хуже, чем он начинался, а потому на душе у нее скребли кошки. И надо же было такому случиться, что не успели они подъехать к тому зданию, откуда доносились звуки музыки, как тут же, еще из окна машины, увидели стоящих на улице Фернандо и Алехандру, которые бурно выясняли отношения.
— Алехандра, в машину!
— Но, папа, мне надо, чтобы ты меня выслушал и наконец, понял.
— Немедленно в машину, я кому сказал!
— Не пойду! Сначала…
И тут Эстевес не выдержал и залепил дочери пощечину. Алехандра вскрикнула и дикими глазами взглянула на отца — никогда еще он не осмеливался поднять на нее руку, тем более в присутствии посторонних.
— Не трогайте ее… — попросил Фернандо, который до этого стоял молча.
— А ты молчи, мерзавец, с тобой я потом разберусь.
У Алехандры явно началась истерика — она какими-то безумными глазами посмотрела сначала на отца, потом на Фернандо и вдруг начала говорить, торопясь и захлебываясь словами.
— Давай, Фернандо, скажи ему раз и навсегда, что мы любим друг друга и что никакая сила нас не разлучит…
Однако Фернандо лишь невозмутимо пожал плечами и обратился к Эстевесу:
— С вашей дочерью, сенатор, не все в порядке. Хочу вас заверить, что она меня не интересует, так что берегите ее получше и не пускайте гулять одну… Я не люблю тебя, Алехандра, и никогда в жизни не любил!
Странное дело! Сколько раз Эстевес приходил в ярость от того, что какой-то "безродный музыкантишка" осмеливается любить его дочь; но вот теперь, когда тот принародно заявил, что это не так, Самуэль вдруг почувствовал ни с чем не сравнимое чувство горечи и унижения. Его дочь любила этого парня, а он ее отвергал — и в этом случае его отцовская власть кончалась и он ничем не мог ей помочь. А ведь муки отвергнутой любви были ему прекрасно известны.
— Негодяй! — только и произнес Эстевес, отводя плачущую дочь в машину и передавая ее Бените. Сам он собрался отправиться на поиски Пачи, однако и этого ему не пришлось делать, поскольку она сама появилась на улице, о чем-то болтая с оживленным молодым человеком. После короткого, но яростного разговора, и ее тоже удалось усмирить и заставить сесть в машину.
— С этого дня в доме устанавливаются другие порядки! — твердо заявил он обиженным девочкам.
— С этого дня, папа, — не менее твердо заявила Алехандра, — ты потерял всю мою любовь и уважение, которые я к тебе когда-либо испытывала.
— Я отправлю тебя за границу в закрытый пансион и вот тогда посмотрим, как ты запоешь.
— А я никуда не поеду!
На этот раз Камило и Мария Алехандра встретились во французском ресторане, чтобы пообедать и обсудить накопившиеся проблемы. Когда им принесли великолепно приготовленных омаров и бутылку выдержанного бургундского, Камило сам разлил его по бокалам и, чокнувшись с Марией Алехандрой, провозгласил тост за ее семейное счастье. Имел ли он при этом в виду ее счастье именно с Себастьяном, она не стала уточнять, поскольку была слишком озабочена предстоящим судебным процессом — Кэти решила добиваться, чтобы Себастьяна лишили отцовства и взялась за дело весьма профессионально. В этом отношении неоценимую услугу ей бы мог оказать Самуэль Эстевес, если бы сослался на то, что подследственная, ожидающая судебного процесса, не может выступать в роли матери — а Мария Алехандра, действительно, теперь жила в ожидании этого процесса, по тому делу пятнадцатилетней давности, за которое она уже сполна рассчиталась своим тюремным заключением.