У него сейчас были другие проблемы — после своей первой исповеди у Фортунато, он испытывал настоятельную необходимость побывать у него еще раз, но теперь уже поговорить открыто, не прячась за зарешеченным окошком исповедальни. Дождавшись позднего вечера, он сел в свой джип и поехал в монастырь. Двери уже были заперты и ему пришлось долго стучать, пока не появился заспанный отец Фортунато.
— Извините, падре, что пришел так поздно, но мне посте необходимо было поговорить с вами, — торопливо проговорил он, боясь, что священник не захочет его выслушать.
— Странное дело, — задумчиво пробормотал тот, пропуская его в помещение и зажигая свет, — лицо ваше мне не знакомо, а вот голос я, определенно, где-то слышал.
— Я — Камило Касас, друг Марии Алехандры. — Сенатор набрал в грудь побольше воздуха и решительно сказал: — Это я приходил к вам на днях исповедаться в том, что в ту самую ночь, пятнадцать лет назад, я изнасиловал Марию Алехандру и убил того человека, за которого она отбывала свой тюремный срок.
Священник слегка задрожал. В этом красивом и респектабельном человеке, который так спокойно признавался в самых страшных преступлениях, было что-то противоестественное; что-то, заставлявшее предположить наличие нечистой силы, руководившей им в определенные мгновения его жизни.
— Я не убийца, падре, — с чувством произнес Камило. — Ведь все это происходило бессознательно и помимо моей воли. Клянусь, вам, что я забываю обо всем, когда вхожу в это состояние… В моем мозгу творятся странные вещи, от которых меня хотят попробовать избавить хирургической операцией…
— Но что вам от меня угодно? Почему вы не идете в полицию?
— Мне нужен ваш совет. Что я могу сделать для Марии Алехандры и для ее дочери, которую я уже начинаю считать своей?
— Перестаньте лукавить. Мария Алехандра сейчас замужняя женщина и о ней есть кому позаботиться. Вы просто влюблены в нее и вам не хочется оставлять ее в покое, хотя это лучшее, что вы для нее можете сделать. Но вы не ответили на мой вопрос — почему вы не хотите пойти в полицию, чтобы сделать признание там и искупить свое преступление?
— Боюсь, падре, мы с вами не понимаем друг друга, — грустно сказал Касас.
— Нет, почему же? — достаточно жестко сказал Фортунато, смотря прямо в глаза Камило. — Мне думается, что я вас правильно понял. Вы не хотите отвечать по людским законам, поскольку считаете, что все эти злодейства совершили не вы, а какая-то злая сила, которая сидит внутри вас; но вы хотите облегчить свою совесть и жить в согласии с законами небесными. Трудная задача, сенатор!
Касас ушел, но Фортунато никак не мог успокоиться, а потому так обрадовался долгожданному появлению Эулалии. Когда он рассказал ей о разговоре с Касасом, не называя его по имени, дабы не нарушать тайну исповеди, она выслушала его с самым мрачным видом и заявила, что лишний раз убеждается в правильности принятого решения. Узнав о том, что это за решение, Фортунато сначала открыл от изумления рот, а затем бурно запротестовал. Однако Эулалия была неумолима.
— Ты прекрасно знаешь, — заявила она брату, — как часто я была вынуждена кривить душой и нарушать данные мной обеты, и все ради того, чтобы помочь моей бедной девочке. Я устала от этого постоянного противоречия между своими мирскими привязанностями и обязанностями, налагаемыми духовным саном. В конце концов, Господь прекрасно обойдется и без меня, отнюдь не самой достойной овцы из его стада, а вот Марии Алехандре это будет сделать намного сложнее. Кроме того, я хочу найти этого мерзавца, который повинен в трагедии моей девочки. И уж когда я его найду, то сумею изгнать из него дьявола по-своему! Он еще ответит за содеянное и перед Господом, и перед людьми!
Сразу трое мужчин считали себя отцом будущего ребенка Дельфины. Монкада не сомневался, что это он, исходя из самого простого соображения — у самого сенатора не было детей пятнадцать лет, но зато через неделю после того, как он стал любовником жены своего шефа, она забеременела. О таком радостном событии он, разумеется, не преминул уведомить Маргариту, которая отнеслась к этому достаточно скептически. Впрочем, скептически она относилась ко всему, что было связано с ее старшей дочерью. Пожалуй, даже Монкаду она теперь любила больше нее.
Однако распиравшие Монкаду гордость и самодовольство, лишили его привычной сдержанности и осторожности, а потому, чуть было не привели к достаточно серьезному конфликту с Эстевесом, который еще никогда не слышал от своего помощника слов "не могу".