— Бесконечную тоску по любимой женщине, — почти не задумываясь, ответил Себастьян.
— Это — определение эгоиста, — заметил отец Фортунато, не спеша прохаживаясь между рядами черных деревянных скамей, так что его шаги гулко отдавались под сводами церкви. — Вы знаете, я много наслушался исповедей от влюбленных — эта часть человечества, надо вам сказать, исповедуется наиболее охотно, — а потому смог вывести и собственное определение. Любовь — это не страдание из-за отсутствия кого-то или чего-то, а способность к страданию во имя другого. Сын Божий принял за нас крестные муки — и это было высшим проявлением любви. Страдание очищает и обожествляет, в то время как наслаждение губит и развращает, поскольку уподобляет человека животным.
— Странно, — пробормотал Себастьян, — а я-то всегда считал, что высшая цель любви — это избавление от страдания. Но не будем спорить, святой отец. Мои чувства сейчас настолько сильнее воли и разума, что я плохо владею собой. Мне во что бы то ни стало надо увидеть Марию Алехандру, и я увижу ее, пусть даже для этого мне придется сделать подкоп и заложить мину.
— Но вы способны все забыть и все простить? — с некоторым беспокойством поинтересовался Фортунато, глядя на возбужденного Себастьяна.
— А мне не надо ничего забывать и мне нечего прощать! Прошлого для меня не существует, а есть только настоящее, которое я изо всех сил хочу сделать прекрасным для Марии Алехандры и… для себя.
— Ну, хорошо, — вздохнул Фортунато, — подождите меня в ризнице, а я пойду узнаю, пожелает ли она с вами разговаривать.
Священник ушел, а Себастьян мысленно взмолился перед алтарем, моля Бога не лишать его простого человеческого счастья. Пусть он сделает так, что Мария Алехандра одумается, и прямо сейчас, с сияющим лицом, выбежит ему навстречу. Он даже зажмурил глаза, чтобы отчетливее представить себе все это, но, когда опять их открыл, увидел лишь обескураженного священника, подходящего к нему с виноватым видом.
— Мне больно говорить вам об этом, друг мой, но она не пожелала вас видеть. Еще больнее мне передавать вам ее подлинные слова. Она просила сказать, что не любит вас и никогда не любила и теперь горько раскаивается в своем заблуждении…
Себастьян, ошеломленный, выбежал прочь.
После того как Эстевес распорядился издать приказ о денежном премировании Монкады и повышении его жалованья, Перла начала ревновать, а когда она узнала за что, эта ревность только усилилась. И хотя Самуэль уверял, что она завоевала прочное место в его сердце, ее это совсем не утешало. Она была очень тщеславной женщиной — и сам Эстевес не раз отмечал в ней это тщеславие — поэтому ее никак не устраивала роль всего лишь любовницы-секретарши. Успех Монкады и удачная организация им пресс-конференции заставили ее призадуматься, а затем всерьез взяться за Анну Марию.
— Так неужели он так и не назначил пресс-конференцию, поинтересовалась она, развалившись в любимом кресле Эстевеса и прищуриваясь на Анну Марию, скромно стоявшую посреди комнаты. Перла намеренно не предложила ей сесть, «чтобы не распускать девчонку». — А почему, интересно, он этого не сделал?
— Не знаю, — пожала плечами Анна Мария, — наверное, сенатор не чувствует себя виноватым и ничего не боится.
— А не боится он потому, что за все время своей работы у него ты принесла лишь фотокопии самых незначительных документов! — Перла начала раздражаться. — Если так и дальше будет продолжаться, то твой отец останется в тюрьме отбывать пожизненное заключение. Помни о том, что пока ты, вся расфуфыренная, бегаешь по коридорам Конгресса, он сидит на грязных и завшивленных нарах!
Анна Мария нерешительно кивнула.
— Я помню об этом.
— Вот и прекрасно. А завтра я сама займусь твоим шефом. Так что можешь подольше не являться после обеденного перерыва.
На следующий день Перла пришла в офис Касаса, надев короткую черную юбку, черные колготки и ярко-красный пиджак. В приемной никого не было, она осторожно приоткрыла дверь кабинета, увидела, что Касас один, и смело вошла. Сенатор был так увлечен составлением какого-то документа, что не сразу поднял голову.
— А вам не говорили о том, что когда вы заняты делом, то становитесь просто неотразимы? — поинтересовалась она, останавливаясь посередине комнаты и принимая самую изящную позу, чтобы Касас мог вволю налюбоваться ее стройными ногами.
— Нет, но зато мне говорили, что являться без приглашения верх невоспитанности, — отозвался Касас, захлопывая папку и поднимаясь из-за стола. — Зачем вы явились, Перла? Или сенатору Эстевесу хочется узнать о моем самочувствии, после того как он вылил на меня ушат грязи? Ведь твой почерк легко прослеживается во всей этой истории — и в организации пресс-конференции, и во всем остальном.