Словом, в пожелтевших газетах для отца Силантия продолжалась его жизнь, а действительность казалась отодвинувшейся, почти не существующей. Тем более, что духовная пища сдабривалась домашним вином. На столе, рядом с бронзовой статуэткой Наполеона, стояла литая пепельница, на которой был запечатлен сюжет, отнюдь не из священного писания. На первый взгляд не было ничего непристойного: молодая крестьянка, с корзиной яблок, сходила по лестнице, приставленной к дереву. Но когда пепельница поворачивалась — крестьянка представала уже с оголенным задом: задранное платье зацепилось за перекладину.
Отец Силантий отпивал из стакана вино, хихикал и щелкал крестьянку пальцем.
В эту ночь не успел отец Силантий опорожнить и половину бутыли, как во дворе залился хриплым лаем старый пес. Священник насторожился. Обычно прихожане из Радинского или соседних сел, вызывая его к умирающему для отпущения грехов и напутственного слова, осторожно стучали в парадную дверь, выходившую на улицу. Кто же потревожил пса возле хозяйственных построек? Прикрутив фитиль лампы под зеленым абажуром, священник приник к оконному стеклу. Собака не унималась. Громыхая тяжелой цепью, она кидалась на кого-то. Завернувшись в пуховый платок матушки, священник черным ходом прошел во двор. Собака смолкла. Приближающийся рассвет притушил звездную россыпь в небе. Никого не увидев, отец Силантий пожурил собаку за беспокойство, пощупал висячие замки на сараях и конюшне и повернул обратно. И тут на крыльце увидел человека. Не испугавшись, он недовольно укорил:
— Лазить по чужим дворам в ночное время недостойно примерного христианина.
В ответ послышался смешок:
— Разве в твоем приходе есть еще порядочные христиане?
Отец Силантий оборвал насмешника:
— Что вам угодно?
— Хочу войти в дом.
— Сейчас ночь. И я не люблю такого тона. Я пастырь. Вы что — не здешний?
— Я родился здесь.
— В Радинском?
— В этом доме. — Человек придвинулся и прошептал: — Отец, это я, Орест…
Священник оцепенел, он силился что-то сказать, хлюпая беззубым ртом, издавал какие-то судорожные звуки и никак не мог прийти в себя. Сын взял его за плечи и мягко подтолкнул к двери. Только у себя в кабинете старик пришел в чувство, бросился к лампе, и ее мягкий свет упал на сына. Одетый в кожаную куртку и высокие сапоги, он стоял на пороге и с любопытством рассматривал комнату.
— Орест, сын мой! — вскрикнул отец Силантий.
Уже два года он и жена оплакивали Ореста. С тех пор, как в селе узнали о сокрушительном разгроме дивизии СС «Галичина» вблизи местечка Броды, надежды на возвращение сына, служившего в дивизии хорунжим, почти не было. Сперва отец Силантий еще ожидал, что получит от сына весточку, а потом перестал ждать. На всякий случай он стал всем рассказывать, будто бы сын его перешел на сторону Советской Армии и, кровью искупив свою вину, погиб в боях с гитлеровцами. Смирившись с утратой сына, священник еще более возненавидел то, что принесла Западной Украине Советская власть. В пору подготовки ликвидации Брестской унии отец Силантий только под нажимом высших церковных сановников смирился и объявил прихожанам о разрыве с папским Римом, о воссоединении с православной церковью и о том, что он теперь становится православным священником. Но когда выстрелом из-за угла был убит инициатор воссоединения протодиакон Львовского кафедрального собора Костельник, отец Силантий категорически отказался отслужить молебен за упокой его, хотя и получил строгое указание из епархии на этот счет.
Радость охватила священника и совершенно потерявшую голову матушку по случаю возвращения сына. Первое, что сделал отец Силантий, придя в себя, — завесил окно кабинета широким байковым одеялом.
Положив мимоходом несколько поспешных благодарственных поклонов всевышнему, матушка растолкала работницу, и на кухне закипела работа, заскрежетали замки сундуков и кладовых. Отец Силантий дважды выскакивал на кухню и делал краткие, но весьма красноречивые внушения' прислуге и матушке Василисе.
Откинувшись в кресле, дымя пахучими американскими сигаретами, Орест, уже успевший хлебнуть из стоявшей на столе бутылки, рассказывал о себе. Отрекомендовавшись эмиссаром центрального «провода» ОУН, Орест, помня строгое предупреждение своих хозяев, ни словом не обмолвился о подлинных целях приезда, сказал, что больше всего ему хотелось повидать родителей.