Морозенко, не поднимая головы, водил пальцем по столу. Как у провинившегося школьника, уши у него покраснели, на висках вздулись вены. «Ответил бы я тебе, — подумал он, — будь мы тут одни».
Он не меньше других испытал на собственной шкуре повадки бандитов. Осенью прошлого года семья Морозенко лишилась последней коровы, получив взамен расписку: «Вельмышановный добродий Морозенко Василь добровильно збув корову на до, помогу стрильцям повстанческой армии».
А когда, не пересилив себя, он скомкал этот клочок бумаги и швырнул на земляной пол, «стрильцы» для подкрепления его «добровильного» поступка всыпали пятнадцать ударов шомполом по его спине. Морозенко знал, что такая же участь постигла многих сельчан, а говорить об этом они боятся. Поэтому и ответил он в конце концов так:
— Чего ты пристал? Я такими делами не интересуюсь. Приехал — и живи на здоровье, нечего в чужие души лезть. Я к тебе в гости пришел, а ты лезешь со своими расспросами.
«Видно, и тебя пуганули бандиты», — подумал Любомир и примирительно произнес:
— Василь Степанович, я не допрашиваю вас, я спросил только. Не хотите отвечать — не надо.
Морозенко пропустил это мимо ушей и решительно заявил:
— Я пошел, — и, оправдываясь, прибавил: — Дома дела есть. Спасибо за угощение. — В полотняных, штопаных-перештопанных штанах он неуклюже прошлепал своими большими босыми ногами по натрушенной по полу траве и, пригнувшись, просунулся в дверь. Любомир хотел было остановить его, но понял, что это бесполезно.
— Ты, Любомир, оглядись сперва, а потом уж и это… с вопросами лезь, — посоветовал Мигляй.
— Мне нечего присматриваться. Тебя я уже насквозь вижу, — оборвал его Любомир. В выпуклых глазках Мигляя блеснул злой огонек:
— Не горячись, Любомир. Можешь ошибиться.
— Не слушай его, Любомир. — Гурьян взглядом осадил секретаря, — но говорил ты правильно — боимся мы. А куда нам податься? С одной стороны бандиты, с другой — власть, лучше уж посредине отсидеться.
— Нет, сколько ни плыть щепке посредине, а все же к какому-то берегу ее прибьет, — сказал Любомир. — Вы ждете: пусть нам все наладят, устроят, а мы еще подумаем — говорить спасибо власти или нет. Так?
— Выходит, так, — ответил Гурьян.
Мужики слушали их и посматривали на дверь. Только Лескив, охмелев, заговорил заплетающимся языком:
— Устроят, наладят? Где оно — счастье наше? Я вот уже за шестой десяток перевалил, а еще не видел его — все где-то стороной обходит. Хорошо, что вот еще живой сижу, прости меня, грешного, святая дева Мария.
Любомир повернулся к нему;
— Если о счастье только языком болтать, оно, конечно, стороной пройдет. Вон русские братья наши — сколько невзгод перенесли, зато всем дорогу к новой жизни показали. Нам тоже. Только и осталось, что по-хозяйски в своем доме порядок навести. А что не перевелись охотники мешать нам — так и надо с того начать, чтобы оторвать когти с лапами тем, кто мешает.
Осторожный Андрей Репянчин, носивший кличку «Счастливого газды» в связи с рождением десятой дочери, стал протискиваться к двери:
— Спасибо, хозяин на добром слове и знатном угощении. Однако пора и честь знать. Пойду, а то, неровен час, моя Оксана нагрянет.
Мужики засмеялись. Они хорошо знали крутой нрав предводительницы женской половины села. Обладая необычайной физической силой, Оксана — поссорятся ли мужики, повздорят ли сварливые соседки — была тут как тут. Если не помогало слово, она хватала заводилу за загривок и под общий одобрительный смех давала такого пинка ему, что тот спешил скорее укрыться за первым плетнем.
Вслед за Репянчиным поднялись остальные и, несмотря на уговоры хозяев, стали уходить из хаты. Последним вышел Лескив. Довольный собой и угощением, он, выйдя на улицу, сипло и фальшиво затянул: «Полонина, ты свитку наш…»
Оставшись с матерью, Любомир подпер скуластое лицо руками и задумался. Он еще плохо знал, что за бандиты действовали в их районе. Не знал, что семья Дидовиченко целиком вырезана «стрильцями» за то, что отказалась помогать им, а три другие семьи лишились кормильцев, которые неодобрительно отозвались о «деятельности» бандитов. Не знал и того, что две недели тому назад был застрелен Супрун — молодой газда с хутора Выжний — за отказ вступить в банду. Многого еще не знал Любомир и теперь старался понять, что сталось с мужиками, почему они ему не доверяют? Тягостное раздумье прервал скрип двери. Это вернулись Гурьян и Мигляй. Без приглашения усевшись, лесник поставил на стол бутылку водки.
— Хороший ты парень, Любомир, люблю таких. Вот, была у меня схоронена, — и он наполнил три стаканчика, — за твое благополучное возвращение.