— Да, да, за возвращение, — поддакнул Мигляй.
Выпив, Гурьян понюхал корочку и осведомился;
— Так ты правду говоришь, что тебя ограбили? Вот сукины дети. А ты не заприметил их? Не знаешь их?
— Не представились, — отрезал Любомир.
Гурьян успокаивающе протянул:
— Ничего. Может быть, мы сможем вернуть то, что забрали.
— У нас есть один знакомый, он поможет с этим делом, — всунулся в разговор Мигляй.
— А я, кажется, не просил вас об этом. Все мое при мне.
Мигляй выпятил нижнюю губу, изумился:
— Чудак! Пан лесник желает помочь, а он отказывается…
— Какой я тебе пан! Тоже мне, образованная власть! — вскипел Гурьян.
— Виноват, оговорился, товарищ лесник. Привычка — понимать надо.
Гурьян пожалел, что захватил с собой болтуна Мигляя. С Любомиром он решил больше не говорить, и так все яснее ясного.
— Не принимай его всерьез, Любомир. Сболтнул он по пьянке. Сам подумай — как бы я мог разыскать твои вещички? Просто жалко тебя стало.
Попрощавшись и пригласив Любомира зайти как-нибудь, Гурьян направился к выходу. Засеменивший вслед Мигляй возле двери остановился и сухо заявил:
— Вам надлежит явиться ко мне в сельсовет для взятия на учет и прочего. Принимаю по этим вопросам после обедни.
— Хорошо, завтра зайду, — согласился Любомир.
Когда отошли от хаты, Гурьян остановился и, смерив уничтожающим взглядом Мигляя, процедил:
— Ну и дурак же ты, истинный бог, дурак! — И, сплюнув, круто повернулся на каблуках. «Сволочное дело получилось», — невесело подумал он.
БРАТЬЯ ВСТРЕТИЛИСЬ
С Магуры спустилось стадо, и село зажило вечерними заботами: кто носил воду для скотины, кто тащил охапку травы, кто, надрываясь, кричал, разыскивая пропавшую курицу, кто просто сидел возле ворот и смолил самокрутку. Солнце уже скрылось за потемневшими горами, но косые лучи его еще рассеивались в вышине.
На берегу ручья, недалеко от хаты Задорожных, в зарослях крушины и ольшаника лежали трое бандитов. Володька Задорожный вслушивался в привычные вечерние звуки Радинского. Голоса односельчан, лай собак, скрип дверей, ворот, даже калиток — все он узнавал. Ему казалось, что он еще мальчишка и теперь дожидается, когда наказавшая его днем мать выйдет из хаты и певучим протяжным голосом позовет:
— Во-лодь-ка!
Его сподвижники, растянувшись на траве, курили, а он все думал и думал, вспоминая брата. Далекие воспоминания сжимали сердце тоской по безвозвратно ушедшему детству. Впервые проснулось чувство одиночества, беззащитности, зависти к сельчанам, которые стали теперь такими чуждыми. За время пребывания в банде ему редко приходилось раздумывать над прошлым, настоящим и будущим. Прошлое — черт с ним! — ушло и не вернется. Настоящее было малопонятным, будущее — туманным!
Встревоженный вестью о возвращении брата, которого он считал без вести пропавшим, Володька отправился к родному дому, чтобы хоть издали взглянуть на Любомира. Но к тому явились гости. И пришлось залечь.
Любомир после ухода Гурьяна и Мигляя слушал повествование матери обо всем, что было без него, о тяжкой жизни при гитлеровцах, о беспутном Володьке, который украл что-то, а потом испугался наказания и убежал к бандитам.
Сумерки сгустились. Голоса стали звонче, а людей уже было трудно различить. Обозленный неудачей, Володька зашипел на лежавших рядом бандитов:
— Вам что, фонарей навешать, чтоб прикуривали друг от друга?
Дружки послушно укрыли цигарки. А он еще больше озлился на них за покорность и решил: «Пойду прямо в дом. Что будет, то будет. Или, нет, посмотрю в окно и достаточно». Повернувшись, прошептал:
— Следить за хатой. Ждите, пока не вернусь. Добре?
— Уг-у, — промычал бандит Проворный, — долго будешь там?
— Нет! — коротко бросил Володька, встал и направился к дому.
Не заметив ничего подозрительного, он вынырнул из-за бывшего коровника, пересек двор. Прижавшись к стене, несколько минут простоял неподвижно. Из окна пробивался свет. Володька нерешительно подошел. За столом сидела мать. Вытирая кончиком платка глаза, она что-то говорила. Спиной к окну сидел в розовой шелковой майке брат. Володька видел его широкие плечи. Хотелось увидеть лицо, но Любомир не поворачивался. Он не был похож на прежнего подростка, каким Володька помнил его. Когда Любомир повернулся к окну, Володька отпрянул. В детстве он боялся брата больше, чем отца, за проказы ему доставалось именно от него.
Послышались приглушенные мужские голоса. Володька отскочил от окна и притаился за углом дома. Вглядываясь в темноту, он различил двух человек, которые остановились прикурить.