Гурьян покрутился возле мужиков, собравшихся у сельсовета, и скрылся в «крамныце», а старый Копыла, попыхивая короткой трубкой, с неприязнью наблюдал за сельчанами. Собственно говоря, не так был уж он стар: пятьдесят четвертый пошел. Старым его называли в отличие от сына Мыська, ушедшего в банду. Спесивый, привыкший к долголетней власти, старый Копыла с трудом скрывал свое презрение к «безмозглым» батракам. Но времена изменились, газды быстро освоились с новыми законами, все чаще стали повторять: «не имеешь права», «нет такого закона», «теперь все равны». Сдерживаясь на людях, Копыла бесновался, оставаясь один.
Появление банды Подковы воспламенило надежды захребетника. Узнав об активности Гурьяна, отца Силантия, Мигляя, к тому времени ставшего секретарем сельсовета, Копыла отправил к оуновцам старшего сына — рыжего Мыська. Вместе с ним ушел и батрак Герасько.
Копыла, конечно, скрывал свои связи с бандитами и на людях возмущался «самовольством» сына, которого якобы увлек Герасько, грозился, что собственными руками свернет головы обоим, если они покажутся на пороге его дома. Когда пошли слухи об организации колхоза, Копыла продал семь дойных коров и тройку лошадей, мельницу прикрыл под предлогом износки жерновов, а ночами закопал в тайники наиболее ценные вещи и около двухсот пудов отборной ржи и пшеницы. Помогал ему муж сестры Сидор Назарчук, получивший за усердие яловую телку и двух поросят.
Назарчук попал в число делегатов для поездки благодаря настойчивости Мигляя. По возвращении Назарчук обязан был «облыгать колхозное устройство», за что ему обещали жеребую кобылу и лесу на обновление хаты. Другого делегата, Сергея Поярко, пользовавшегося среди сельчан славой справедливого и рассудительного газды, Копыла побаивался, но решил: бог не выдаст, свинья не съест, авось, сумеем провалить собрание.
ТРАГЕДИЯ НА ХУТОРЕ ВЫЖНИЙ
Поздно вечером Башкатов возвращался из санчасти, где лежала Павлина Ковтун. По привычке глянул на окно своего кабинета — оно светилось, значит, Лукашов был еще там. Открыв дверь, Башкатов удивился: на столе, покрытом двумя газетами, лежала колбаса, несколько свежих огурцов, стояла открытая банка рыбных консервов, Лукашов нарезал хлеб. Настольная лампа слабо освещала его сумрачное лицо.
— Проходи, гостем будешь, — сказал он, — я ведь тебя, Борис, жду.
— Боишься, что один не справишься?
— Нет, решил отметить одну дату. Да и просто посидеть с тобой, поговорить. Как твоя амазонка? Она, случаем, не морочит тебе голову?
— Я многое уже проверил. Похоже, что говорит правду. Знает она не очень много, к сожалению. Но она рассказала о том, как погиб Саша. Слышала разговоры бандитов об этом… А ты так и не сказал — по какому поводу накрыл такой роскошный стол?
— Причина, Борис, важная. Сегодня исполнилось двадцать пять лет со дня гибели моего отца. Ему исполнилось бы шестьдесят пять, если бы не пуля басмача. Он был коммунистом и работал чекистом чуть ли не с первых дней организации ЧК. Давай помянем его. Только извини, придется на сухую. Не успел, понимаешь. Кинулся, а уже поздно. Все закрыто.
Башкатов молча вышел из кабинета и скоро вернулся с флягой.
— Откуда? — удивился Лукашов.
— Чистейший, натуральный. — Башкатов улыбнулся. — Старшина сохранил мне из моего пайка. Я никогда не беру его, а сегодня, видишь, пригодился.
Друзья уселись за стол, налили по трети стакана спирта, разбавили водой.
— Выпьем, Борис. Память отца для меня святыня. Мало я его, к несчастью, помню, но, видно, настоящий человек был, раз мать все еще получает письма от его друзей.
Башкатов выпил, закашлялся и еле отдышался.
— А мне, — сказал он, — некого вспоминать, кроме Саши. Я ведь детдомовский.
Они помолчали, закусили.
— Да, брат, без родителей плохо, — задумчиво произнес Лукашов. Но, окинув взглядом плотного, пышущего здоровьем Башкатова, вдруг рассмеялся. — Сразу видно, что безотцовщина. Хлипкий какой, поди, ветром качает, а?
Вместо ответа Башкатов толкнул Лукашова в плечо. Тот, приняв вызов, вскочил на ноги. И они схватились. Лукашов был сильнее, но ему стоило огромного труда справиться с Башкатовым. Упал стул. Они разжали объятия и расхохотались.
— Ой, не могу, — задыхался Лукашов, — застал бы нас сейчас майор. Вот была бы потеха. Представляешь?
Башкатов только махнул рукой. Друзья вновь уселись за стол. Лукашов ласково поглядывал на Башкатова и добродушно улыбался. А тот басил голосом Егоренко: