По глазам сельчан было видно, что им искренне жалко Оксану, которая перед этим так горячо и душевно рассказала о своей поездке в Восточную Украину. Но они боятся автоматов и поэтому сидят молча.
Вдруг раздался крик:
— Не смейте! — И на сцену поднялась учительница. — Вы… вы… понимаете, что делаете? Вы как смеете?
Карантай опустил руку с машинкой.
— А тебя чего — тоже замуж не берут? Тоже в монашки решила постричься? Помоги ей, Юзеф! — воскликнул Подкова.
Юзеф взял учительницу под руку и, отведя в сторону, сказал:
— Что это вы, пани профессорка? Ведь вас Оксана не просила быть ее адвокатом.
— У вас еще хватает наглости смеяться!
— Успокойтесь, успокойтесь — это вредно для здоровья. Сентиментальность влияет на кровообращение — видите, как вы покраснели? Разрешите, я вас доведу до места. — Юзеф подвел учительницу к окну. — Вот так будет лучше. И что вам взбрело в голову вмешиваться в действия повстанцев? — переходя на доверительно тихий тон, спросил он. — Дело в том, что не каждый из партизан в состоянии дать оценку своим действиям. Если нами и допускается опрометчивость, она оправдывается той великой целью, которой мы посвятили свою жизнь. В большом нужно уметь прощать малое, вернее — не замечать его. Что станет, например, с этой амазонкой, если ее лишат волос? Ничего особенного. Только другие, не в меру горячие, как вы, например, извлекут из этого поучительного примера урок послушания и покорности.
— Вы так думаете? Да отпустите, наконец, мою руку! — окрепшим голосом произнесла Ольга Ивановна.
— Напрасно вы так нелюбезны со мной. Только благодаря мне вы так легко отделались. Здесь уж я говорю от всего сердца.
— Благодарю вас, оставьте меня. Мне с вами не о чем говорить.
Воспользовавшись сговорчивостью Задорожного, оставшегося у выхода, газды поспешили покинуть клуб. Только когда Подкова закричал на Володьку, он загородил выход.
Карантай дважды накрест провел машинкой по густоволосой голове Оксаны, насмешливо глянул на ее обезображенную голову и заявил:
— Теперь сразу будет видно, что колхозница. — И, распутав веревки, добавил: — Топай, топай, красавица!
Оксана, в отчаянии обхватив голову руками, бросилась с подмостков.
Радичане поспешно расступились, но Ольга Ивановна остановила Оксану.
— Не уходи. Стыдиться тебе нечего.
Она провела Оксану к окну, сдернула со своих плеч шелковую косынку и набросила ее на голову девушки.
— Не плачь, родная! Разве не видишь ты, что твои слезы приносят им радость.
Юзеф передернулся и сорвал с головы Оксаны косынку.
— Однако вы обнаглели, мадемуазель. Добрые слова увещевания, очевидно, до вас не доходят. Поберегитесь!
Оксана, уткнувшись головой в грудь Ольги Ивановны, забилась в рыданиях.
— Изверг! — крикнула Юзефу Ольга Ивановна и, обняв Оксану, направилась к выходу.
— Постой! — рявкнул Юзеф. — Думаешь так легко отделаться от меня?
— Что вам еще нужно? Может, хотите померяться со мной силой, не надо, — я физически слабее вас!
— А ну-ка, хлопцы, выведите профессорку на свежий воздух.
Внезапно перед Юзефом появился Любомир, которого до этого пытался удержать на месте Морозенко. Такого же роста, как и Юзеф, пошире его, — он возник настолько неожиданно, что Юзеф словно языка лишился. Военная форма перепугала его, и он, выбросив руки вперед, замычал:
— Что?.. Я… я…
Карантай попятился назад. Подкова скрылся за выступом стены. Владимир, увидев брата возле Юзефа и суматоху среди бандитов, закричал:
— Любомир, брось! Слышишь?
— Вы что, мерзавцы, над девушками глумитесь?! — не обращая внимания на крик брата, спросил Любомир.
— А-а, так это доблестный воин при всем своем величии? — спросил, придя в себя, Юзеф. — Ну-ка, сними побрякушки по хорошему. — И его волосатая рука потянулась к медалям сержанта.
— Не трожь, — сурово сказал Любомир и, отведя его руку, вскочил на подмостки. — Товарищи! Как же так получается? Собрались мы с вами, чтобы обсудить наши кровные дела, решить, как же нам дальше жить, а сюда пришли какие-то и глумятся над нами… Что вам нужно от нас? — повернувшись к Подкове, спросил он. — Кто вам дал право издеваться над людьми? Я спрашиваю вас от имени всего села.
Переглянувшись с Юзефом, Подкова ухмыльнулся:
— Пардон, мусье. Я что-то не пойму. От имени кого вы спрашиваете меня?
— От имени всех присутствующих!
— Ага! От имени всех присутствующих, — протянул Подкова. — Хорошо. Вы в этом уверены? Сейчас проверим. — Он шагнул на край подмостков. — Кто уполномочивал этого дурака говорить от их имени, прошу поднять руку!