Лукашов услышал скрип двери и уставился на освещенное окно. Шагов Володьки он не расслышал и подумал: «Ловкий парень».
Володька вошел, кивнул Любомиру и матери и уставился на автомат.
— Где это ты отхватил такую бандуру, Любомир?
— От Советской власти получил, чтобы защищать людей от таких, как ты и твой Подкова!
— Для чего звал меня? — Он сел.
— Поговорить надо. Видишь, как мать постарела? — глядя брату в глаза, начал Любомир. — Из-за кого, не знаешь?
Володька сидел с опущенной головой. Когда под Любомиром скрипнула табуретка, он подскочил.
— Мамо, вы бы завесили окно плахтой, — попросил Любомир. — До чего ты дожил, — снова обратился он к Володьке, — дергаешься, как заполошенный. Душа у вас, бандитов, заячья, страх за плечами висит!
Володька опять вздрогнул. Это вышла мать. Когда дверь скрипнула снова, он уже не поднял головы.
— Здравствуй, Владимир! — раздался голос Лукашова.
Володька, как затравленный зверь, взвыл и метнулся к автомату, но офицер загородил его. Володька хотел броситься к окну, и услышал спокойный голос:
— Не дури, Владимир. Тебе не грозит опасность. Слушай: ты будешь жив и свободен, как и пять минут назад. Понял?
Напряжение чуть ослабло.
— Эта встреча не случайная, — продолжал Лукашов. — Устроить ее попросил я. Мне нужно поговорить с тобой, а затем поступай как знаешь.
Володька стоял, исподлобья поглядывал по сторонам. Потом вдруг отбросил ногой табуретку, вытащил из кармана пистолет. Лукашов и Любомир схватили его за руки.
— Дай сюда пистолет, дурень! — сказал Любомир. — И не косись так на меня, мне не страшно. Тебе старший лейтенант сказал, что отпустит. А ты за пушку хватаешься. — Он отобрал у него пистолет.
— Отпусти-и-ит, как же, — скривил губу Володька. — Так я и поверил.
— Сядь, — сказал Лукашов. — Так, значит, ты мне не веришь? А я вот поверил, что из тебя еще человека сделать можно. Сколько времени ты в банде?
— Скоро два года, — безразлично ответил Володька.
— Времени достаточно, чтобы набить голову ерундой. Ну, а до каких пор думаешь партизанить?
Скрипнула дверь — в комнату возвратилась мать. Все повернулись к ней. Лукашов поднялся и жестом пригласил к столу. Она села рядом с Володькой, потом, подумав, поднялась и пересела ближе к Лукашову. Володька проводил ее взглядом, опустил взлохмаченную голову и горестно вздохнул.
— Ты мне не ответил. До каких пор думаешь еще партизанить? — снова спросил Лукашов.
— Да что там говорить. Кончилась моя партизанщина. Будете судить, расстреляете…
— Рано собрался на тот свет. Тебе еще жить да жить, только настоящей человеческой жизнью, а не такой — никому не нужной, позорной.
— Не надо меня агитировать, пан начальник. Я вам все равно ничего не скажу. Это я уж точно решил. Ведите.
— А я ведь ничего у тебя не спрашиваю. Сколько людей в банде, как она вооружена, все это мы знаем. Хочу одно спросить: читал ли ты обращение правительства, в котором предлагается выйти с повинной?
— Да, слышал про такое.
— Ну, и что ты решил? Подумал о том, что это обращение написано специально для таких, как ты, а не для Подковы, Карантая и других мерзавцев, которые давно уже отрезали себе путь к нормальной жизни. Они-то не выйдут с повинной, им народ никогда не простит. Вот они и удерживают всякими путями возле себя таких, как ты, чтобы не остаться в одиночестве. Или ты думаешь, что Советская власть не в состоянии покончить с вами? Нет, она хочет только одного: ликвидировать это поветрие с наименьшим количеством человеческих жертв и пролитой крови. Мало ли ее было пролито за годы войны? Разве твои односельчане не хотят спокойной и счастливой жизни?
— Зачем вы спрашиваете меня об этом? — вяло произнес Владимир. — Приходило мне что в голову или нет — не ваше дело.
Лукашов покачал головой.
— В том-то и беда, что ты так считаешь. А мы считаем, что это наше дело. Ты что же, поперек народа решил и дальше идти?
Володька молчал.
— Ну, если так, смотри…
Мать не выдержала, она вскочила и с отчаянием взглянула на Лукашова.
— Прошу вас! Умоляю господом богом, не отпускайте его. Посадите его в тюрьму, делайте с ним что хотите. Всю жизнь буду молиться за вас…
Любомир усадил ее на место.
— Не плачьте, мамо. Ну, перестаньте, успокойтесь.
Мать не обращала внимания на его уговоры, она глядела на младшего и причитала:
— Я же тебя выносила возле сердца своего, вынянчила, молоком своим вспоила. Разве я думала, что ты станешь бандитом? Сколько слез ты принес мне, сколько горя, сколько одиноких ночей горючих? Почему не прибрал, господь тебя маленького?