Его вполне удовлетворял такой выход. Они нашли хороший способ избавиться от Подковы. Причем вся вина за развал боевки теперь ляжет на него. Смелый, решительный человек этот Генрих.
В парадную дверь постучали. Священник посмотрел на сына. Минутное оцепенение нарушил Генрих:
— Кто это может быть?
— Прихожане. Узнать?
— Конечно.
Отец Силантий, плотно притворив за собой дверь кабинета, пошел на стук. Орест выхватил пистолет и встал у двери. Побледневшее лицо его покрылось испариной. Генрих застыл с другой стороны. Отец Силантий дрогнувшим голосом спросил:
— Кто стучит? Что вам нужно?
— Я из Россопач. От отца Иннокентия. Заболел он.
Облегченно вздохнув, священник продолжал расспросы:
— Чем заболел?
— Не знаю, отец Силантий. Вот записка вам. В ней, должно, все сказано.
Отец Силантий приоткрыл дверь.
— Дай записку сюда и иди с господом.
Но дверь рванули, и перед священником оказался Любомир Задорожный.
— Тихо, батюшка.
В дверях появился Лукашов. Знакомый с планом дома, он быстро прошел в темный коридор. За ним стали входить солдаты.
Отец Силантий закричал:
— Караул! Спасите!
Услышав отчаянный вопль отца, Орест решил скрыться на чердак, а оттуда спрыгнуть в сад и бежать. Черт с ним, с Генрихом, пусть выкручивается, как знает! Отпрянув от двери, он бросился к другой. Генрих опередил его и рукояткой пистолета сильно ударил по плечу. Он метил по голове, но Орест увернулся. Они повалились на пол, вцепившись друг в Друга.
Вбежали Лукашов и Любомир, помогли Генриху связать Ореста.
— Ну, кажется, все, — сказал Лукашов.
— Так точно, товарищ старший лейтенант, — доложил «Генрих». — Ваше задание выполнено.
Грянул выстрел. Лукашов схватился рукой заспину. Любомир и солдаты отняли у священника, незаметно подошедшего к двери, пистолет и связали. Никому не пришло в голову сразу же обыскать старика и взять его под наблюдение.
— У, гад! — сказал Любомир.
Солдаты подхватили Лукашова на руки.
«БУДЬ ПРОКЛЯТ ТЫ, САТАНА В СУЛТАНЕ!»
Ушедший к Оресту Подкова оставил Карантая за себя, и теперь тот, обрадовавшись власти, сурово покрикивал на подначальных. Они занимались оборудованием убежища.
Бункер уже был покрыт бревнами и досками. Теперь занимались маскировкой. По одному, по два уходили как можно дальше, возвращались с жирными пластами дерна. Володька Задорожный и его ровесник Проворный занимались укладкой. Карантай указывал:
— Здесь поплотней подложь. Не на один день робим. Не видишь, слева просвет.
— Возьми да поправь! — огрызнулся Проворный.
— Ты с кем— говоришь, сука?
Кася фыркнула.
— Не скаль зубы, шлюха! — обозлился Карантай. — Заставлю дерн таскать.
Она примолкла, продолжая штопать какие-то тряпки.
Стемнело. Работу прекратили. Карантай опустился в бункер и остался доволен. Было приятно думать, что сегодняшнюю ночь можно будет провести под крышей. Он распорядился, чтобы все спустились в бункер, часовым поставил Проворного.
— Сегодня не моя очередь, Зоряна.
— Очередь устанавливаю я. И тебя спрашивать не буду. Задорожный пусть отдыхает, заслужил.
Глубокой ночью Володька осторожно выбрался бункера.
— Ты что? — спросил Проворный.
— Не спится.
— А у меня глаза что камни, книзу тянут.
— Давай, постою. А завтра ты меня подменишь. Проворный колебался.
— Не хочешь, как хочешь.
Володька закинул автомат за спину и отошел к кустам.
— Подмени, — сказал Проворный. — Засну, еще хуже будет. Подкова убьет, если спящим застанет.
Он зевнул и спустился в бункер.
«Слава богу, — облегченно подумал Володька, — а то оглушить бы пришлось».
Он отошел от бункера.
Прошумела крыльями ночная птица. Покопавшись в кармане, Володька достал сигарету, прикурил. Послышался крик филина. Через минуту крик повторился. Володька зашагал по старой листве.
— Кто идет? — спросили из темноты.
— Часовой.
— Время?
— Полночь! — чуть не закричал Володька.
— Ну, как, — пожимая руку ему, спросил Башкатов. — Все на месте?
— Все в порядке, товарищ лейтенант. Спят. Пойдемте скорее.
Из темноты потянулась цепь солдат.
Карантай проснулся сам не зная отчего. Несколько раз повернулся с боку на бок, задумался. Ему причудилось, что он разузнал какие-то очень важные секретные сведения. «Взял я этот секрет в зубы — и-и-и прощай, мачеха Украина. Махнул через границу к самому Степану». Представилась ему эта картина необычайно явственно. «Здравствуй, — говорю, — голоштанный повелитель. Привет тебе от Карантая собственной персоной». Позеленел Степан от злости, да как вскочил, как закричал: «Да ты знаешь, что я сам Бандера, да я тебя…». — «Не горячись, пан Бандера, — останавливаю я его. — Что с того, что ты Бандера. А я вот Карантай, собственной персоной. И плевал я на тебя, на всю твою «самостийную». Понял? Почему? Да потому, баранье твое рыло, что секрет знаю. Добыл такой секрет, что ты от зависти лопнешь». — Залебезил передо мной Степан — и туда и сюда: скажи, мол, что за секрет. А я ему: «Веди меня до самого главного американца, только ему открою тайну. Ска жи ему, пусть приготовит сто тысяч долларов, нет — двести тысяч, самых настоящих, американских». Некуда деваться Степану, повел меня к самому, что ни есть главному американскому генералу. А я ему тихонько на ухо: «Прогони отсюда Степана, не хочу, чтобы он знал мой секрет, и баста». Рявкнул генерал — пан Бандера как сквозь землю провалился. Посадили меня в бархатное кресло, угостили сигарой с золотым ободком. Поставили коньяк, виски, шампаньское, какие только миллионеры и генералы пьют. «Ну, сказал, Карантай, что за секрет ты принес мне?» Я ему в ответ: «Вали наличными полмиллиона и баста… Вот сюда, прямо на стол — пачками». Выложил он мне доллары — новенькие, только отпечатанные. Я, конечно, их пересчитал, сложил в карман, — нет, в кожаный портфель, или еще лучше в чемоданчик, и — бах ему в ухо секрет… Побледнел генерал от счастья: «Да мне и миллиона не жалко за такой секрет, что ж ты раньше не сказал, дорогой мой… О-кэй! Да я озолочу тебя!» — «Не надо, говорю, мне и этих хватит». Но он настоял. Вышел я на улицу уже не просто Карантаем, а паном Карантаем, а там дожидается меня Степан. Вытащил пачку долларов — так и быть — бросил ему и сказал еще раз: «Плевал я на твою «самостийную»! Понял, плешивая твоя морда? Езжай сам туда, поброди по горам, по лесам, а я вольный казак теперь. Захочу в Париже жить — давай Париж, захочу — в этом самом, как его, ну — самый главный американский город — давай и его… Потом сел в машину, прихватил дивчину — и-и…» — Карантай горестно вздохнул.