Ашингер уже собрался начать разговор, но Юргенс спутал его планы, пригласив ужинать.
Они отправились в смежную с кабинетом комнату и уселись за круглый стол, покрытый белой скатертью.
Вино выпили молча. Застучали вилки. Юргенс, занятый едой, не был расположен к беседе. Ашингер решил начать разговор первый, но не успел. Вошел служитель и подал Юргенсу конверт. Тот отложил вилку и вынул из конверта две фотокарточки. Вглядевшись в лица, он протянул фотографии Ашингеру.
— Это те двое, которых я как-то застал у тебя? Что ты с ними думаешь делать? — поинтересовался Ашингер.
— Политика дальнего прицела... После войны пригодятся.
— Кому?
— Конечно, не большевикам.
Ашингер на несколько мгновений смолк. Он не умел так быстро формулировать свои мысли, как Юргенс.
— Ты оптимист, Карл, — наконец, проговорил он.
— Это разве плохо?
Ашингер ожидал совершенно другого вопроса. Он рассчитывал, что Юргенс поинтересуется, почему он считает его оптимистом.
— Возможно, что и не плохо, — ответил Ашингер, — но в такое время, когда на фронте поражение следует за поражением, не все выглядит так весело, как хочется и кажется.
Он поднес к глазам бокал, поглядел сквозь вино на свет. Потом, после паузы, спросил, как давно Юргенс имел письмо от жены.
Морщины на лбу Юргенса разошлись. Последнее письмо от Гертруды он получил с полмесяца назад.
— Как она?
Морщины вновь собрались. Хвалиться нечем.
Более удачного ответа Ашингер не ожидал. Не желая показать свое удовлетворение, он произнес, насколько мог, спокойно:
— Надо действовать, Карл.
— Именно?
Ашингер пояснил свою мысль. Выход один, и гадать нечего. Необходимо выезжать из Германии, — ради Гертруды, ради Розы.
Юргенс в упор смотрел на Ашингера, но по его глазам трудно было определить, что он думает.
Ашингер доказывал уже уверенно, что сейчас выезд не составит особых затруднений, но может настать время, когда он будет невозможен. Юргенс спросит — куда? И на это можно было ответить. Пока еще есть выбор: Испания, Португалия, Аргентина, на худой конец — Швейцария. Там можно устроить жизнь.
Юргенс откинулся на спину и громко расхохотался. Потом, загремев стулом, о« встал из-за стола.
Ашингер обиделся. Ему понятно, почему смеется Юргенс, но смешного он ничего не видит. Юргенс не хуже его знает Робертса, знает отлично, что Абвер людьми не бросается, и что уйти от доктора Грефе не легче, чем от полковника Шурмана, и все-таки Робертс ушел. Он сидит себе спокойно в Барселоне и смакует апельсины. Чем же Юргенс и Ашингер хуже Робертса?
— Надо иметь, на что жрать эти апельсины, — сказал Юргенс.
Теперь рассмеялся Ашингер. С несвойственной ему быстротой он встал и подошел к Юргенсу. Он твердо уверен, что они будут иметь то, на что жрут апельсины. Будут. Надо только потрясти тестя. Они его никогда не трогали, а ведь они единственные законные наследники. Тесть еще не выжил окончательно из ума и должен понять, что лучше, если его капиталы попадут зятьям, нежели большевикам.
После третьего бокала Ашингер раскис. Редкие волосы на его голове слиплись в клочья. Пенснэ он снял и положил на тарелку. Без пенснэ его глаза сильно косили. Длинные, точно жерди, ноги принимали под столом различные положения — то укладывались одна на одну, то вытягивались, задевая ноги Юргенса, то, согнутые в коленях, стукались одна о другую. Ашингер разболтался. Хмель в голове и молчание Юргенса поощряли его на откровенность. Он выкладывал сейчас все, что уже с давних пор вынашивал в себе, не решаясь никому рассказать. Он не скрывал своих опасений относительно завтрашнего дня и считал, что пора произвести переоценку ценностей.