Ожогин подошел к столу и поздоровался. Юргенс сдержанно ответил на приветствие, а незнакомец молча и вопросительно посмотрел на Никиту Родионовича.
Лицо у незнакомца было белое, с энергичным подбородком. По возрасту он был значительно моложе Юргенса.
Никита Родионович заметил, что воротник и борта пиджака у гостя Юргенса обильно, точно мукой, усыпаны перхотью.
— Садитесь, — оказал тихо незнакомец, не сводя глаз с Ожогина.
Ожогин опустился в кресло против него.
— Когда в последний рае вы видели своего брата?
Никита Родионович посмотрел на Юргенса, как бы спрашивая: отвечать или нет на вопрос?, Юргенс пояснил:
— Оберштурмбаннфюрер Марквардт.
Ожогин встал.
Марквардт вновь пригласил его сесть. Он достал из бокового кармана авторучку и начал что-то чертить на листочке бумаги, лежавшем перед ним.
Молчание, нарушаемое лишь едва слышным поскрипыванием пера, продолжалось с минуту. Марквардт уставился в упор на Ожогина и спросил, понял ли он его вопрос.
— Да.
— Отвечайте.
Ожогин сказал, что в последний раз брата Константина он видал в сороковом году.
— Где?
— В Минске.
— Зачем брат попал в Минск?
Пришлось рассказать. Он, Ожогин, тогда работал инженером связи, а брат приехал повидаться с ним перед отъездом в Среднюю Азию.
— Его назначили в Среднюю Азию или он поехал по собственному желанию?
— Ни то, ни другое.
— То есть?
Никита Родионович объяснил, что брат вынужден был уехать туда. На севере он бывал, а в центре страны ни ему, ни самому Ожогину работу по специальности не давали, так как их отец был репрессирован.
Оберштурмбаннфюрер поинтересовался профессией брата.
— Инженер-геолог, — ответил Никита Родионович.
— Где он сейчас?
Ожогин пожал плечами.
— Скорее всего там же, в Средней Азии.
— А не на фронте?
— Нет. Он инвалид и от военной службы освобожден.
— А точное его местожительство?
Ожогин ответил, что затрудняется сказать. Судя по письму, которое он получил от брата перед самой войной, Константин имел намерение прочно обосноваться в Ташкенте, а удалось ему это или нет — неизвестно.
— Он писал из Ташкента?
— Да, из Ташкента.
— Обратный адрес указывал?
— Да. Главный почтамт, до востребования, — если это можно считать адресом.
Беседа с самого начала приняла форму допроса. Марквардт быстро задавал лаконичные вопросы, изредка поднимал голову и бросал короткие взгляды на Ожогина.
Юргенс в разговор не вмешивался. Сложив на столе руки, он, казалось, относился безучастно ко всему, что происходило. Сейчас не он был здесь старшим.
Марквардт поинтересовался отношениями Ожогина с братом, поинтересовался, имеет ли тот жену. Потом спросил:
— Если вы попросите брата оказать помощь вашему хорошему другу, он это сделает?
— Полагаю, что сделает.
— Даже, если он и не знает этого человека?
— Даже и в этом случае.
Оберштурмбаннфюрер протянул руку через стол к Юргенсу и пощелкал пальцами. Юргенс подал фотокарточку. Марквардт на несколько секунд задержал на ней свой взгляд и положил на стол перед Ожогиным. Это была фотография Никиты Родионовича.
— Пишите, я буду диктовать, — он подал Ожогину свою авторучку. — «Дорогой Костя! Посылаю свою копию с моим лучшим другом. Помоги ему во всем. Я ему обязан жизнью».
Марквардт навалился на стол, всматриваясь в то, что пишет Никита Родионович, потом добавил: «Как я живу, он расскажет подробно». Марквардт встал, и Ожогин только теперь мог заметить, что ростом он ниже Юргенса.
— Поставьте свою подпись...
Как только Ожогин покинул кабинет, Марквардт спросил Юргенса:
— Кто вам прислал этого, как его... узбека?
— Циглер. Он окончил школу.
— Давно?
— Шесть дней назад.
— Беседовали?
— Два раза.
— Ну и как?
— В Бреслау он на хорошем счету. Желаете его дело посмотреть? — Юргенс хотел уже открыть сейф.
— Не надо. Поговорим так. Пусть войдет.
Служитель пропустил в кабинет рослого, широкоплечего мужчину. Это был тот самый человек, за которым наблюдал Игорек. Остановившись посреди кабинета, вошедший вытянул руки по швам и представился по-немецки:
— Унтер-офицер Саткынбай.
Марквардт молча показал на кресло. Вошедший сел. Это был уже не молодой, лет за сорок, но хорошо сохранившийся человек без единого седого волоса. Уставившись неподвижным взором в пол, он ожидал начала разговора.
— Когда вы покинули родину?
— В двадцать четвертом году.