— Ну все! Идемте! — воскликнула Марго и наклонилась, чтобы убрать холсты.
Из куртки выпали слайды. Те, которые Валерий назвал шнягой и не велел никому показывать.
— Что это у тебя? — Андрэ Бретон живо наклонился и подобрал несколько рамочек.
— Да так…
Он пересмотрел слайды, поднимая их к солнечному свету, и попросил остальные:
— Дай мне их, — сказал он, требовательно протягивая пальцы.
Марго передала остальные рамочки и ожидала резюме.
Это были холсты писанные в последней питерской мастерской — они были таинственными знаками ее, Марго, состояний и смутных догадок. Например, одна из работ, отвергнутая Валерием, выглядела так: из светло-зеленого бесноватого пространства проступали формы отдаленно напоминающие дома, механизмы, которые тут же — на холсте — превращались в графические символы, и в проем между этими несуществующими формами удалялась фигура в высокой шляпе. Но все это было не главным. Главным в этой картине было то, что в той точке, которую называют центром композиции, была п у с т о т а!
И эта пустота увлекала в себя, как может увлекать свет в конце длинного тоннеля. Через эту пустоту или пустОту можно было уйти.
— Я возьму это? — Бретон выжидательно посмотрел на Марго.
— Бери! — пожала плечами она.
Андрэ порылся в карманах и вытащил первую стопочку слайдов, взятую у Поля в студио.
— Это можешь забрать обратно, — сказал репортер, пряча новую порцию на место старой.
Марго опять пожала плечами — никогда не поймешь, чего хотят эти галерейщики и прочие другие заказчики.
— Ну что, пойдем? — репортер выпрямился.
Поль неуклюже поднялся со стула.
— Пойдем.
Пропустив парней вперед, Марго заглянула на кухню, открыла холодильник и схватила первое, что попалось под руку. Кажется, кусок ветчины в целофановой упаковке.
Они не сели в БМВ и никуда не поехали, потому что кафе было совсем недалеко за углом. Глупо, что Марго не нашла его в тот день, когда попала на съемки фильма.
Она плелась следом за Андрэ и разглядывала свою сиреневую тень на ярком слепящем асфальте и обдумывала слова Андрэ. Очень верные слова. Вот, например, Чижик. Он точно достиг совершенства, ибо перестал обращать внимание на смерть и спасаться от нее, за это его тут же уничтожили. Да. Несомненно, он был совершенен. Хотя (возможно!) возможно он тоже был роботом? Настоящим стопроцентным роботом! И смерь ему по барабану. Смерть для него — телепортаха в Эдем?
«… и я не верю, что с тобой расстанусь…» И она вспоминала, как часами моталась без всякой цели в трамваях, стараясь забыть волшебную поездку в Нарву…
На террасе кафе никого не было.
Они были единственными посетителями.
Андрэ Бретон опустил свою сумку на пластиковый стул напротив выставленного на металлической подставке телевизора. Пел арабский певец, похожий на сотни тех, что поют в метро за мелкий прайс. И от мусульманской мелодии веяло безысходностью и потным рынком.
— Получается, — сказала Марго, усаживаясь за столик. — Что совершенство — опасно. И если хочешь продлить свое существование — будь несовершенным. Но отсюда следует интересный вывод. Надо быть — плохим!
— Не без этого, — сказал Андрэ. — Лучше быть плохим.
— Пропей печень и почки, если боишься охотников за органами, — мрачно заметил Поль.
И Марго посмотрела на него с уважением.
— А ты не безнадежен, — сказала она, щурясь на солнце. — Хотя, если честно, я не верю в охотников за органами. Мне кажется, их придумал Лео для своего «пипла».
— Кто это — Лео? — спросил Андрэ Бретон.
— Муж Аурелии, моей сестры, — вяло пояснил Поль.
— А…
Солнечная спокойная тишина, похожая на осеннюю российскую, завладела пространством и временем. Марго сидела, сунув руки в карманы куртки и, подняв плечи, и вдыхала запах сигарет перемешанный с запахом жаренных каштанов, который доносило от круглой железной жаровни, установленной на следующем перекрестке чернявым широколицым дядькой. Дядька громко предлагал свой товар и время от времени шуровал в печке.
Но это все были проявления тишины.
Марго снова достала кубики и начала машинально катать их по столу. Она не знала, почему она это сделала. Желание так поступить было безотчетным и проистекало из воцарившейся тишины. Это желание было воплощением требования тишины — так, как желание беременной есть рыбу зачастую бывает воплощением желания плода, разворачивающегося из двух склейвшихся в матке спиралей. И в этом желании зачастую кроется великая опасность для матери — расствориться в нем, утратить собственную личность дочиста и погибнуть, превратившись в кормовой придаток. Но, как всякая женщина, Марго обладала инстинктом охранения личности. Может быть, это эгоистично, но Марго хотелось обладать собственной личностью. Личность отличает человека от животного.
Усилием воли Марго повернула голову, и этот поворот головы разбудил на поверхности тишины невысокие робкие круги. Эти круги разбудили Андрэ, который до того отсутствовал, погруженный в глубину внутренней Франции; Поля, который забыл о приличиях, и, поедая Кошу глазами, в воображении занимался бог знает чем. Красный мокрый язык Поля непристойно скользил по ободку кружки.
— Прекрати! — сказала Марго и с грохотом отвернулась к телевизору.
Теперь пел модный певец. О том жутком вреде, который несет наркомания. Прекрасные декаденсткие кадры горения, тления, опускания на дно человеческого бытия вызывали сладостное отвращение. Как вызывает отвращение созерцание чужих внутренностей, пыток и извращений. Хотелось задвинуться всей этой дрянью, которой задвинулся артист, и так же гнилостно и зловонно истлеть в кавернах дискотек и притонов. Кадры перебивала краткая вспышка — наискось надпись «Bliss». Роботы! Точно! Это роботы! И они заболели этой болезнью! Так значит есть в этом что-то? Марго пристально посмотрела на Андрэ, посылая молчаливый вопрос.
— Нельзя ли включить новости! — крикнул репортер бармену, и тот услужливо перещелкнул канал.
На экране возникла суетливая толпа полицейских и папараци. Они все толклись на набережной, и качающаяся камера показывала, как из воды вытаскивают чье-то тело. Камера повернулась и в экране появилось лицо коментатора.
«Утром около моста Левалуа был обнаружен труп девушки с зелеными волосами. Предположительно, наркоманка. Уже были высказанны идеи насчет того, что это очередная жертва маньяка. Но похоже, девушка вскрыла себе вены и прыгнула в воду. А вот подъехала машина комиссара Леграна.
Папараци тут же окружили прибывшего плотной галдящей толпой.
«Я обещаю парижанам приложить все силы,» — недовольно пообещал комиссар и закурил.
И на экране снова появился диктор. Он сообщил об авариях, несчастных случаях и кражах. О взрыве газа на одной из окраин. В старых домах еще пользовались баллонами. И эти баллоны иногда взрывались. Какая-то старушка упала с лестницы и свернула себе шею. Полицейская машина разбилась, попав капотом в столб. Никаких объяснений этому происшествию телевидение не давало, но Марго вспомнила, как газетный ком заклеил лобовое стекло машины, которая пыталась догнать БМВ, когда они дергали с дискотеки.
— Похоже БМВ тоже кто-то охраняет, — пробормотала Марго по-русски.
— Qu`est-ce que t`as dis? — встрепенулся Бретон, услышав в незнакомой речи знакомое название.
— Ah! Rien, — отмахнулась Марго.
Замельтешила реклама. Роботы вылетели из головы. Теперь она с волнением следила за лицом Андрэ — не проявится ли на нем какой-то тревоги, напряженности или иного намека — он ведь наверняка был там, в темноте, где Марго вляпалась в кровь. Это во-первых.
А во-вторых, узнал ли он машину?
Но Андрэ был спокоен. Он протянул руку и взял со стола кубики.
— Хочешь, три шестерки?
— Хочу, — улыбнулась Марго.
— Пожалуйста!
Никаких проблем у Андрэ с тремя шестерками не было. Он небрежно тряхнул руками, и уронил кубики на столешницу. Они прокатились по пластику и замерли. Шесть, шесть, шесть.