Немного успокоился Огнян только после того, как я согласился отобедать в его заведении и приказал накормить Ланку прямо во дворце.
Вторую половину дня заняло наблюдение за суетой, сопровождавшей появление в Свободном поле небольшой кавалькады. Посланник Пустогона прибыл в сопровождении дюжины хорошо вооруженных всадников. Никто из них не имел знаков различия, указывающих на их службу конкретному властителю. Уставших лошадей разместили в конюшне, а их всадники отправились во дворец, даже не заходя на постоялый двор. Меня порадовало обилие вина, доставляемого прибывшим. Кажется, все они ничего не имели против того, чтобы в предстоящий вечер изрядно напиться.
Дождавшись сумерек, я пошел к Ланке. Меня проводил до дверей суровый стражник, приставленный проследить, чтобы мы не покидали без особой нужды отведенных нам апартаментов. Невольница встретила меня почтительно, но, не скрывая радости.
– Рабыня еще не наскучила доброму господину? – почти игриво спросила она.
Ответом ей послужил долгий, нескромный поцелуй. Через некоторое время девушка вновь забеспокоилась. Она не могла понять, почему затягивается ужин. Сама она все чаще поглядывала на перестеленную в мое отсутствие постель. Я же выжидал, следя за смотровым глазком, прислушиваясь к происходящему за стеной спальни. Лишь убедившись, что Огнян не решился продолжить слежку, я поднес девочке последний кубок вина и увлек ее на кровать. Теперь спешить следовало мне из опасения, что подмешанное мною в напиток сонное зелье подействует слишком рано. Вновь мне невольно помогла юная любовница. Она с таким пылом бросилась в мои объятья, что очень быстро исчерпала силы.
Разместившись в кресле, я попеременно поглядывал то на разметавшуюся по кровати спящую красавицу, то на пустой глазок в гобелене, а то на догоравшую в канделябре одинокую свечу. Наконец, пламя, пару раз вспыхнув, окончательно погасло. Это означало, что догорели оставленные мною в апартаментах посланника свечи. Воспользовавшись уже исследованным тайным проходом, я добрался до спальни вельможи. Осторожно заглянув в глазок, я увидел картину, обрадовавшую мое сердце. Посланник крепко спал, освещаемый масляной лампой, дававшей достаточно света, чтобы не сомневаться в том, что никто из его охранников не допущен в апартаменты.
Предусмотрительно смазанная дверь распахнулась, пропуская меня к спящему. Плотно задернутые шторы позволяли перемещаться, не привлекая внимания зеваки, глазящего на окна дворца. Легкую тревогу вызывало только опасение, что пары сгоревших свечей не успели полностью выветриться и могут вызвать сонливость у их создателя.
Без особого труда мне удалось извлечь из-под подушки запечатанный футляр с документом, составленным Пустогоном. Разместившись за столом, я внимательно изучил его. Правильное решение пришло мгновенно. Подобрав подходящий пергамент из принесенной с собой шкатулки, я написал на нем текст почти не отличающийся от оригинала, изменив в нем лишь несколько слов. Длительные уроки Сумерцала превратили подделку почерка в приятное развлечение. С печатями пришлось повозиться, но и их я перенес так, что позднее сам не смог бы обнаружить подделки. Вновь запечатанный футляр вернулся на свое место.
Отправляясь назад, я почувствовал легкое головокружение. Закрытые окна спальни посланника сохранили в помещении толику сонных паров. К счастью, у меня хватило сил, не оставив за собой следов, добраться до спальни, где мирно почивала моя рабыня. Здесь я сразу же глотнул предусмотрительно оставленного укрепляющего напитка. Прошло совсем немного времени, а голова моя полностью прояснилась. К сожалению, о сне пришлось забыть, зато у меня появилось время вспомнить каждый свой шаг, чтобы убедиться в безукоризненности проделанной работы. Достав прихваченный с собой оригинал документа, я перечитал его. Его содержание показалось мне чудовищным. Пустогон предлагал марейским вождям союз, расплачиваясь за него землями моего благодетеля. Но теперь этому союзу не бывать! Внесенные мною исправления казались несущественными, но они не могли не оттолкнуть марейцев. Я хорошо знал заносчивость вождей враждебной страны. Им ничего нельзя «предлагать», их можно только «просить», немыслимо говорить о «равноправии» договаривающихся сторон, невозможно ставить собственную подпись выше подписи марейца.