Если бы я допустил откровенное оскорбление вождей, они ответили бы Пустогону объявлением войны, но мне помнилось обыкновение их просто игнорировать послания, в которых проявлялся хотя бы слабый намек на незнание обычаев помешанных на собственном величии воинов. Исправленный мною документ отправится в какой-нибудь сундук, а посланнику холодно, но вежливо скажут, что договор перешлют Пустогону позже, когда его одобрят все вожди. Прелесть ситуации заключалась в том, что при таком ответе остается лишь ждать, поскольку попытка выяснить причину задержки или повторное обращение воспримутся как проявление недопустимого неуважения.
Ланка зашевелилась. Действие сонного зелья прошло. Девушка недоуменно посмотрела на сидящего в кресле хозяина, борясь с остатками сна.
– Простите, господин, – горестно воскликнула она, – опять меня сморило. Почему? Никто не называл меня соней. Неужто ваша рабыня так слаба?
– Возможно, слишком силен ее хозяин! – самодовольно объяснил я.
Поняв, что на нее не сердятся, юная красавица ненадолго выбежала в туалетную комнату, а, вернувшись, принялась ластиться ко мне. Она твердо решила держаться за господина, который не мучает, не бьет ее, кормит яствами со своего стола, да еще готов приласкать невольницу, вместо того, чтобы распоряжаться ею как бездушной вещью.
Мы вновь оказались в постели, где до утра состязались друг с другом в неутомимости и изобретательности. Наш завтрак прервал Огнян, робко постучавшийся в дверь. Отправив Ланку в спальню, я принял старого негодяя в распахнутом халате с кубком в руке.
– Довольна ли ваша милость? – поинтересовался хозяин постоялого двора.
– Жаловаться не на что, – признался я.
– Искренне рад. Мне неловко, но приходится попросить вас ненадолго покинуть дворец. К нашему господину приехал гость. Не хотелось бы, чтобы он узнал, что во дворце ночевала ваша милость. Рабыня может оставаться в покоях. Она, как мышка, ее никто не заметит. К тому же без вашего разрешения она за дверь носа не высунет. Вы – другое дело! Вы – человек свободный, можете входить или выходить, когда вам вздумается.
– Твоя просьба противоречит последнему утверждению. Впрочем, сегодня я настроен благодушно. Отчего бы не прогуляться?
У меня, в самом деле, было неплохое настроение. До появления в моих покоях Огнян, несомненно, успел побывать у посланника Пустогона, который, судя по царящему во дворце спокойствию, не подозревал о нанесенном ему ночью визите, не заметил подмены документа.
Хозяин постоялого двора вывел меня из дворца, по дороге шепнув на ушко:
– После обеда дворец опять опустеет. В вашем распоряжении вся следующая ночь…
– Если только мне самому не наскучит Свободное поле! – презрительно уточнил я.
– Даже если наскучит, настоятельно рекомендую вашей милости задержаться на денек. Гость-то у нас ночевал особый. Его берегли по дороге сюда, станут оберегать и дальше. Вас замучают на дорогах стражи. Оно вам надо? Поезжайте завтра, да не по тракту, а в объезд. Крюк невелик, зато путь свободен.
– Спасибо за совет! – милостиво кивнул я головой.
Огнян оставил меня. Побродив по Свободному полю, я возвратился на центральную площадь. Здесь мой взгляд остановился на небольшом отряде марейцев, которым отдавал какие-то распоряжения коренастый воин, явно предводитель. Потом появилась дорожная карета, остановившаяся у одной из дверей дворца. Посланник Пустогона готовился продолжить секретную миссию. Его неторопливость, судя по всему, раздражала марейцев. Но прошло не меньше часа, прежде чем разношерстая кавалькада отправилась в путь. Осознав, что мимо меня не прошло ничего значительного, я решил пообедать на постоялом дворе.
Утративший подозрительность после отбытия посла, Огнян лично пожелал обслужить родича Кровососа. Он побаловал гостя изысканными яствами, оставшимися невостребованными уехавшим господином, вертясь вокруг стола и непрерывно болтая. Я же, делая вид, что увлечен угощением, внимательно слушал, извлекая из потока слов весьма полезную информацию.
Свободное поле, как и предполагалось, оказалось далеко не «свободным», но подчинялось оно не марейцам, хотя находилось вроде бы в пределах сопредельного государства, а Пустогону, тайно выкупившим земли, на которых не запрещались ни рабовладение, ни беспричинные убийства, ни беспошлинная торговля. Все это попахивало изменой государственным интересам Отчекрая. Мое изумление вызвало оброненное словоохотливым хозяином постоялого двора признание, что в Свободном поле запрещено появляться служителям нашей церкви. Даже марейские вожди не решались на столь жесткое ограничение проявлений веры!