– Надо найти предателя, который выдал миссию Ладомысла, – напомнил я.
– Наверняка, это кто-то из моих людей, – вздохнул Светоглав. – Все происходило в моих покоях. Посторонних я сам всех отослал подальше.
– Предателем займусь сам, – недобро скривился Сумерцал. – Он еще пожалеет, что появился на свет. Ворота замка закрыты, деваться ему некуда. Готов держать пари, что представлю его вам прежде, чем Ратигорст доскачет до удела Горюна.
– Чего же мы ждем? – напомнил о бедственном положении Ладомысла Светоглав.
Мне очень хотелось взять в поход Громобоя, но князя не следовало оставлять без защиты, потому, как обычно, моей правой рукой стал верный Волкогон. Он помог мне отобрать для набега не только воинов, но и подходящих лошадей. Никто не знал, для чего формируется странный черный полк, но некоторые сильно огорчились, услышав отказ принять их под начало молодого княжича. Не дав себе ни мгновения передышки, я выступил из замка.
Полк, в котором не имелось пехотинцев, двигался стремительным маршем. Над моей головой полоскался богато расшитый епископский штандарт, а на свои доспехи я приказал впервые нацепить полковничьи знаки различия. Воинов вел не Тайных дел мастер под вымышленной личиной, а королевский советник Ратигорст, официальное лицо, облеченное доверием государя.
На границе удела нас попыталась остановить выставленная застава. Предо мной появился сержант. Громогласно объявив, что проезд запрещен, он стушевался, увидев нашивки на моем плаще, а потом с тревогой оглядел надвигающуюся на его маленький отряд могучую рать.
– Господин полковник, меня казнят, если я пропущу вас, – пожаловался он.
– Возможно, это произойдет, но позже, а вот попытка задержать епископскую гвардию затянет на твоей шее удавку немедленно, – издевательски объяснил гарцующий рядом со мной Волкогон. – Сложите оружие. Ваша служба прерывается на неопределенное время.
По его сигналу несколько вооруженных арбалетами солдат окружили деморализованную заставу, чтобы не дать ей возможности присоединиться к основным силам их господина. Потом мы помчались дальше, по дороге обезвредив еще три заставы. Первые две, проявив благоразумие, сохранили себе жизни. Третью, решившую принять бой по распоряжению обезумевшего командира, смела лихая атака эскадрона тяжелой конницы. Мне понравилось, как решительно настроены рубаки только что сформированного полка.
Еще один стремительный бросок вывел меня к подножью холма, на котором возвышался небольшой, но недурно укрепленный замок. Прежде, чем приступить к переговорам, мы захватили не ожидавший нападения барбакан и не дали поднять мост, ведущий к проездной башне. Однако ворота твердыни захлопнулись перед нашим носом. Бегло осмотрев преграду, я с удовлетворением отметил, что осаждать крепость не придется. Ворота оказались прочными, но деревянными, Волкогон же предусмотрительно прихватил в поход несколько бочонков горючей смолы, которой мы тут же облили створки. Подняв над головой зажженный факел, я потребовал к себе властителя удела на суд и расправу.
С башни по веревке спустился человек в легких доспехах с нашивками капитана.
– Я сенешаль замка, – представился он. – Что означает ваше возмутительное вторжение на земли властителя Горюна? Вы не похожи на разбойников.
– Посмотри на штандарт, невежа! – холодно отозвался я. – Ты стоишь на земле, принадлежащей Создателю, а еще королю. Перед тобой полковник гвардейцев нашего государя, возглавляющий войско епископа. О каком Горюне ты бормочешь? Кто такой Горюн?
– Это имя моего господина, получившего право владения уделом, – смутился капитан.
– А дано ли ему право нападать на служителей Церкви или брать в их в плен? Отвечай, изменник!
По лицу воина промелькнула тень страха, но он мужественно продолжил перебранку.
– Мне ничего не известно об обидах, нанесенных епископу. Если они имеются – принесите жалобу королю Любославу.
– Ты говоришь с королевским советником Ратигорстом, к которому глава нашей Церкви Светоглав обратился не с жалобой, а с повелением. Впустят ли меня в замок, или нам придется прежде спалить его?
– Впустить вас одного? – осторожно уточнил сенешаль.
– Открыть ворота, – прошипел я, – а дальше, моя воля ограничивать собственную свиту…