– Я с тобой согласен, – кивнул головой епископ. – А вот еще один пример. Человек, собирая в лесу хворост, наткнулся на шайку разбойников, обсуждающих план нападения на караван купцов. Крестьянину удалось выбраться из леса незамеченным. Должен ли он предупредить купцов об опасности?
– Непременно, – твердо ответил я. – Более того, он обязан поставить в известность стражу, чтобы она поймала разбойников.
– А как же наушничество? – добродушно рассмеялся Светоглав.
– Описанный вами крестьянин заботится об общем благе, не ища для себя выгоды.
– А какую выгоду преследуешь ты, рассказывая Сумерцалу о своих наблюдениях?
– Я хочу заслужить его одобрение. Разве это не корысть?
– Иногда твои рассуждения очень забавны, – вздохнул духовник. – Следуя твоей логике, если купцы решат вознаградить крестьянина за предупреждение, тот должен пожалеть о том, что хорошо выполнил свой долг?
Объяснения епископа смутили меня. Я не мог не признать их убедительности, но меня не покидало ощущение сомнительности того, что я делаю. С раннего детства батюшка отлучал меня от бездумного отношения к содеянному, втолковывал мне, что никакой приказ начальника не снимает вины с подчиненного за неправедный поступок.
Сомнения мои усугубились после того, как невольной жертвой моей наблюдательности стал сам Сумерцал. Выработанная по его воле привычка вслушиваться в чужие беседы однажды привела меня к неожиданному открытию.
Я, по распоряжению наставника, смешивал в лаборатории травы для приготовления лечебного зелья. Учитель же находился в соседнем помещении, куда меня никогда не пускали (полагаю, там находился кабинет или спальня Сумерцала). Отмеряя дозы для препарата, я вдруг осознал, что рядом со мной ведется ожесточенный спор. Огнеглав резко нападал на старшего брата. Говорили они очень тихо, нас разделяли толстые стены и закрытая дверь, но мой чуткий, тренированный слух позволил мне понять суть их разногласий. А ведь спорили они обо мне, причем князь возражал против того, чему учил меня наставник.
Как я понял, Огнеглав не желал, чтобы его законного сына (он несколько раз напомнил, что получил от короля специальный указ о моем усыновлении) готовили к неподобающему ремеслу, ставящему под угрозу мою жизнь. Он предлагал брату взять себе сколько угодно, каких угодно учеников, но оставить меня в покое.
Сумерцал возражал тихо, но яростно. В его голосе я отчетливо различил не только привычную язвительность, но еще глубокую обиду. Он упрекал Огнеглава за то, что тот забыл уговор, в результате которого старший брат отказался от княжеского трона в пользу младшего.
А потом мне стало стыдно, потому что оба они, каждый по-своему, наперебой принялись расхваливать меня. Мне захотелось заткнуть уши, но я не сделал этого.
– Найди мне мальчишку, способного хотя бы наполовину заменить Ратигорста, и я перестану спать, чтобы сделать из него что-нибудь путное, – наконец решительно заявил Сумерцал. – Сам я, как ты знаешь, никогда не прекращал поисков. Верь, я, более твоего, желаю, чтобы наш мальчик стал воином и лекарем. У него выдающийся дар врачевателя. Иногда я чувствую зависть к этому малышу. Увы, среди моих учеников есть недурные лекари, но нет второго Ратигорста. Пока я не найду ему замену, не смей мешать мне. Помни о данном слове!
Потом хлопнула дверь. Я понял, что Огнеглав ушел, не пожелав даже попрощаться с братом. Смятение охватило меня. Мне совсем не хотелось огорчать моего благодетеля, но именно я стал причиной его ссоры с братом, я внес разлад в семью, которая, как я знал, до моего появления в замке жила в мире и согласии.
В лабораторию вошел Сумерцал. Посмотрев на меня мрачным взором, он легко догадался, что я слышал его спор с Огнеглавом.
– Ну вот, – вздохнул он, – как ни оттягивал я наш разговор, пришла пора объясниться. Возможно, нам следовало поговорить по душам раньше. Мне ведь известно, что ты донимал своими сомнениями старика-епископа, но я ждал, когда ты еще повзрослеешь…
В голосе наставника звучала несвойственная ему мягкость и доброжелательность. Он отодвинул в сторону склянку с приготовленным мной снадобьем, даже не проверив качество работы. Устроившись в любимом кресле, он долго смотрел на меня немигающим взглядом, не решаясь приступить к делу.