Рыцари оставшегося под моим началом эскадрона без ропота приняли сумасшедший ритм марша, прерываемого короткими остановками, во время которых заботились не столько о собственном отдыхе, сколько о лошадях. Я не мог не восхититься Волкогоном, отобравшим в мой полк самых лучших воинов.
Зная, что король очень не любит, когда около его замка появляются посторонние солдаты, я остановил эскадрон на подступах к столице, приказав разбить здесь бивак и ждать моего возвращения, а сам в сопровождении Волкогона и нескольких рыцарей, охранявших пленника, въехал в столицу. К счастью, стражников королевского дворца возглавлял знакомый мне офицер. Он без лишних церемоний принял под свою опеку Горюна, разместил оставшихся при мне воинов в кордегардии, а потом сам проводил меня к королевским покоям, по дороге предупредив о том, что с утра Любослав находился в дурном расположении духа.
К моему изумлению, король сразу же принял меня. Едва я вошел в его кабинет, он шагнул мне навстречу и заключил в дружеские объятья.
– Ратигорст! Мальчик мой! Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть! Какая срочная забота подарила мне удовольствие встретиться с тобой? Твоя одежда в пыли, на сапогах следы глины… Рассказывай скорее!
– Простите, государь, простите меня! Мне так не хочется огорчать вас, но меня привело к вам весьма спешное дело, подкрепленное волей епископа, – я опустился на колени, склонив голову.
– Ах, Ратигорст, перестань извиняться. Ты должен знать, каким доверием ты пользуешься. Выкладывай, что произошло. Говори прямо, не страшась вызвать моего неудовольствия.
– Несколько дней назад властитель Горюн из Полевого удела напал на кортеж епископского легата, взял в плен священнослужителя Ладомысла и подверг его пытке…
– Я не ослышался, мальчик мой? Речь идет о сыне князя Бурегона?
– Именно так, государь!
– Чудовищно! Не лишился ли Горюн разума? Что же предпринял Светоглав? Он направил тебя ко мне с жалобой?
– Нет, мой король. Епископ приказал восстановить церковную гвардию, чтобы, не теряя времени, освободить пленника.
– Вообще-то, такие действия в его праве, – поморщился Любослав, – хотя я предпочел бы, чтобы церковная власть восстанавливала справедливость совместно с властью государственной.
– Об этом я и сказал епископу, потребовав, чтобы во главе гвардейцев поставили меня. Вы ведь осчастливили меня чином полковника вашей армии. Таким образом, в моем лице проявилось участие светской власти Отчекрая. Не совершил ли я ошибки?
– Ты умница, Ратигорст! Значит, ты действовал от моего имени, освобождая Ладомысла?
– Да, государь! Я взял на себя смелость выступать не в статусе княжича, а как ваш советник и полковник вашей армии.
– Замечательно! Чем же ты боялся огорчить меня?
– Не смею кривить душой перед моим королем: меня глубоко смутило утверждение Горюна, заявившего, что он пленил епископского легата по вашей воле.
– И ты поверил? – Любослав внезапно покраснел от гнева.
– Нет, мой государь, я глубоко уважаю вас не только как монарха, но как человека благородного, исполненного истинной рыцарственности, иначе никогда не позволил бы себе выступать от вашего имени.
– Ты не ошибся, Ратигорст! Никогда не отдал бы я такого безумного приказа, никогда не стал бы ссориться с Церковью, чьим прихожанином сам являюсь. Ладомысла, действительно, пытали? Как себя чувствует этот достойный молодой человек?
– Он сильно ослабел, но помощь подоспела вовремя. Каты не успели искалечить сына Бурегона. Сейчас он находится во дворце епископа.
– Как ты поступил с Горюном? Надеюсь, у тебя нашлась для него веревка?
– Мне пришлось согласиться на Божий суд, на котором я сам выступил обвинителем. Однако Горюн предпочел выставить против меня защитника. Суд подтвердил вину властителя удела. Этого мне хватило, чтобы освободить легата из плена и взять удел под временное управление Церкви. Памятуя, что преступление совершено на ваших землях, я доставил Горюна в столицу. Отдаю его на вашу волю. Ручаюсь, что как только вы пришлете в удел назначенного вами властителя, эскадрон епископа покинет его пределы.