Через пару дней я выехал из стен Недремлющего Стража. Подо мной играла Лицемерка, соскучившаяся по боевым походам. Рота Волкогона на этот раз следовала за мной на известном отдалении, чтобы не привлекать внимания к невзрачному солдату, торопящемуся куда-то по своим делам. Пока мой путь пролегал по родному княжеству, я задерживался в каждом придорожном трактире выпить кружку пива или проглотить кусок ветчины. Мне следовало убедиться, что люди, хорошо представляющие обличие своего княжича, не узнают его в заезжем солдате, чья физиономия, несколько обезображенная длинным шрамом, заросла густой щетиной, и чей говор выдавал в нем жителя северных уделов.
Оставив за спиной княжество Огнеглава, я предался грустным размышлениям. Дело в том, что уверенность, которую я демонстрировал Сумерцалу, во многом была наигранной. Рассуждения о том, что мне удалось превзойти в мастерстве наставника, что у меня выработался собственный стиль работы, я не воспринимал всерьез. Мои предыдущие успехи следовало приписывать редкостной удаче, которая сопровождала начинающего Мастера во время выполнения первых заданий. Приходилось признаться, что мне слишком часто не хватало твердости и последовательности в реализации намеченных планов.
Действительно, захватив Горюна в заложники, я собирался после Божьего суда повесить его, но не сделал этого. Продумав, как поделикатнее наябедничать королю на Жаровида, я ни слова не сказал Любославу о покровителе Горюна.
Что бы ни говорил Сумерцал, но попытка устроить судьбу Ланки также сопровождалась непростительным риском. Вообще, роль рабовладельца я разыграл отвратительно, а все потому, что не проявил последовательности. Первоначально, мой план предполагал, что после долгого выбора и отчаянной торговли мне удастся вообще отказаться от покупки невольницы. Затем, купив рабыню, я собирался расстаться с ней, не воспользовавшись ее услугами. Наконец, позже, освободив Ланку от рабской цепи, я хотел отпустить ее на все четыре стороны, не заботясь о ее участи.
Сумерцал восхищался тем, как ловко мне удалось использовать открывшиеся возможности, быстро менять продуманные заранее планы, но в глубине души у меня все отчетливее зрело ощущение, что сложившиеся в мою пользу обстоятельства – результат редкого везения. Правила, которыми руководствовались Тайных дел мастера, создавались не в тиши кабинетов лишенными практики мыслителями, они появились как обобщение опыта людей, заплативших за этот опыт своими жизнями, я же, в угоду своим слабостям, бесцеремонно нарушал их, при этом, гордо заявляя, что сам творю новые правила.
Мне удалось добиться того, что мой благодетель и его брат поверили в нового Тайных дел мастера, ожидая от него реальной помощи, но сам я совсем не чувствовал необходимой уверенности. Мне, например, предстояло добраться до Жаровида. Беспечное заявление, что решение этой проблемы придет на месте, явилось проявлением пустой бравады. Я знал, что немало хладнокровных убийц, поднаторевших в своем деле, уже охотились на этого вельможу. Где они теперь? А Жаровид продолжал жить, творя дела, не покидая неприступной крепости, надежно оберегавшей его от покушений.
Едва Лицемерка пересекла границу Черного дола, удела Жаровида, как появилась стражники. Они учинили мне подробный допрос, а на прощанье грубо намекнули, что чужакам не рекомендуется надолго задерживаться во владениях, куда их никто не приглашал.
Главный городок удела произвел на меня гнетущее впечатление. В его центре, на невысоком холме располагался замок властителя, хорошо укрепленный, закрытый для посетителей, с высоким мрачным донжоном, центральной башней, из которой властитель удела не выходил даже на огражденную территорию крепости. А вокруг замка хаотично лепились дома, мастерские, лавки, трактиры, образуя извилистые грязные улицы, над которыми парил устойчивый запах смрада. По улицам рыскали стражники. Они равнодушно проезжали мимо драк, их не интересовала поножовщина или насилие, но они дотошно допрашивали любого чужака.
Ответив бесконечное количество раз на одни и те же вопросы, я, наконец, добрался до трактира, который показался мне побогаче и почище, чем другие. Но и здесь, прежде чем предоставить гостю комнату, меня подробно опросили, зато потом выдали потертую бляху, дающую право на беспрепятственное передвижение по Черному долу. Получение бляхи сразу изменило мой статус. Передав мне невзрачный кружочек, трактирщик моментально изменил тон. Теперь он угодливо выяснял, что подать мне на ужин. Основной причиной внезапной предупредительности явилось желание выяснить, насколько платежеспособен новый жилец. Протянув хозяину задаток, я дал ему возможность оценить состояние тугого кошелька. Успокоенный трактирщик охотно ответил на расспросы о Толстобрюхе. Он посетовал, что не может помочь мне найти бывшего приятеля, а потом резонно заметил, что в его дорогом и приличном заведении вред ли мог появиться человек, не расплатившийся с прежними долгами.