– Не смотри на меня, – отчаянно воскликнула лежащая на постели Кармела, – я сейчас очень некрасивая…
– Ты любимая, ты желанная, – возразил я. – Если ты примешь мою любовь, мне предстоит любоваться тобой и зареванной, и заспанной, и уставшей, а еще, надеюсь, сильно постаревшей, измученной заботами о многочисленных внуках…
– Я ждала тебя, Ратигорст, – закричала девушка, бросаясь ко мне. – Если бы ты не пришел, клянусь, я наложила бы на себя руки…
Она бормотала еще какую-то чепуху, пряча у меня на груди лицо, а я прижимал у себе трепещущее тело, целуя полуобнаженные плечи и пытаясь добраться до ее губ. Она ждала меня, мечтала о моих ласках, но сейчас боялась посмотреть на меня. Собственную глупость я осознал, поняв, как нелепо, когда женщине мешает целоваться не стыд, а страх показать возлюбленному заплаканное личико.
Попытка добраться до губ Кармелы переросла в возню, в которой влюбленные жадно ласкают друг друга, пьянея от жарких объятий, дерзких прикосновений и бесстыдных слов. Моя возлюбленная без робости, без страха бросилась навстречу новым для нее ощущениям, но и я с ней испытывал неизъяснимое наслаждение, словно впервые открывал для себя тайну притягательности женского тела. Оба мы трепетали от мучительно острых ласк, задыхались в томительно долгих поцелуях. Одежда мешала нам, но мы никак не могли освободиться от нее, не смея ни на мгновение разомкнуть, сплетающее в одно целое объятье. Никогда не испытывал я ничего подобного, несмотря на свой достаточно богатый опыт легкомысленного распутства. Прошла целая вечность, но мы не могли ни прекратить затеянную игру, ни насытиться взаимными ласками, ни освободиться от все нарастающего желания.
А впереди меня ожидали новые потрясения. В конце-концов, измучив друг друга, мы все же оказались в постели. Как передать неизмеримость счастья, обрушившегося на меня? Впервые Кармела разделяла свое ложе с мужчиной, но она с такой готовностью приняла любимого, что у меня появилось ощущение, будто я провел ночь с несколькими женщинами, каждая из которых казалась неутомимой, беззаветно влюбленной, истомленной неудовлетворенной страстью. В Кармеле каким-то непостижимым образом сочетались отвага и доверчивость, покорность и изобретательность, хрупкость и сила, неутомимость и способность опустошить себя без остатка. Пламя ее поцелуев, жар трепетных рук, пылкость горячечных слов оставили в прошлом, навсегда отсекли от меня глупые любовные интрижки, которые прежде казались обуреваемому животной похотью юнцу наслаждением.
А потом, держа друг друга в нежных объятьях, мы живо обсуждали действия на человеческий организм различных ядов и способы введения противоядий. Со стороны это могло выглядеть прекомично! Радость интересной беседы с любимой женщиной оказалась такой же сладкой, как упоение физической близостью с ней. Кармела не меньше меня удивлялась тому, что происходило между нами. Она никак не могла поверить обрушившемуся на нее счастью, время от времени недоверчиво заглядывая мне в глаза.
– Странно все, Ратигорст, – вдруг тихо сказала она. – Не погибни мой батюшка, на смерть оказалась бы обреченной я. Теперь мне как врачевателю ясно, что ты приехал в самый последний момент. Еще пара дней – и паралич поразил бы все мои внутренние органы. Если бы вместо тебя явился отец, он не успел бы доставить меня к лекарю. Ему не хватило бы времени. Да и кто, кроме тебя или господина Сумерцала, способен победить столь страшный недуг? Неужели смерть батюшки – это плата за жизнь его дочери.
– Прости, любимая, но Тальмаргл несет вину за твое отравление, – возразил я, – хотя, честно говоря, он сделал все, чтобы помочь тебе. Он мертв, и теперь не следует поминать его дурным словом. Я признателен твоему батюшке за то, что, благодаря ему, ты появилась на свет.
– Для тебя, Ратигорст, только для тебя, – пылко добавила девушка. – Знай, что бы ни произошло, я всегда стану ждать твоего появления здесь или в каком-то другом жилище.
Я заснул лишь под утро, а, пробудившись, обнаружил на столе завтрак, приготовленный заботливыми ручками Кармелы, которая, проводив меня в баню, не пожелала отказаться от возможности разделить со мной радость супружеского омовения. Это едва не привело к тому, что завтрак превратился бы в обед.