Хотя Сумерцал позднее назвал мой удар «прекрасным», сам я, по зрелому размышлению, пришел к выводу, что поступил не лучшим образом. Следовало метить в руку лазутчика, чтобы помешать выстрелу, но не лишать его жизни. Увы! Тогда я слишком испугался за сестрицу, поэтому вогнал оружие прямо в горло негодяю. Прежде чем поднять тревогу, я сам внимательно обыскал труп, следуя наставлениям учителя. Ничего примечательного кроме пресловутой нашивки мне обнаружить не удалось. Убийца пытался воспользоваться луком из оружейной комнаты замка, монеты в его карманах имели знак местной чеканки, даже носовой платок украшался узором, характерным для ткачих одного из уделов нашего княжества.
К счастью, на следующее утро в замок вернулся Сумерцал, избавив меня от необходимости самостоятельно проводить расследование. Впервые я услышал от наставника явную похвалу.
Казалось бы, этот эпизод должен был развеять мои сомнения в способности освоить навязываемое мне ремесло. Вовсе нет! Я только укрепился в мысли, что не обладаю качествами, необходимыми для этого искусства. Да, я проявил наблюдательность, сумел незаметно выследить лазутчика, спас жизнь Огнице, я смог убить человека… Но… Мне очень хотелось убедить себя в профессиональной готовности к вызывающему ужас ремеслу, однако, уговаривая себя, на мгновение я представил себе на месте убитого лжегвардейца мальчишку-поваренка и понял, что не сумел бы бросить в него нож… Да, я убил, но убил человека, старшего по возрасту, более опытного, а, главное, чужого, незнакомого!
А потом все стало еще хуже. Я случайно увидел плачущего Сумерцала. Произошло это на второй или на третий день после моей встречи с лазутчиком. Наставник поручил мне найти в библиотеке старинную карту, которая давно затерялась среди других документов. Предполагалось, что эта работа потребует много времени и определенных усилий. Однако мне повезло. Едва я приступил к разборке сваленных в сундук второстепенных бумаг, как из стопки описей внесенной уделами десятины выпала сложенная карта, интересовавшая учителя. Обрадованный неожиданной удачей, я поспешил в башню наставника.
В лаборатории Сумерцала не оказалось, а из-за приоткрытой двери кабинета слышались странные всхлипы. Подойдя ближе, я услышал, как брат князя в отчаянье бормочет себе под нос: «Стар и немощен! Ничего не могу! По замку бродил наемный убийца, а я ничего не заподозрил! Что же делать? Что делать?» Заглянув в щелку, я увидел, что по щекам наставника текут слезы. Вернувшись к входной двери лаборатории, я громко хлопнул ею, оповещая о своем возвращении…
Сумерцал появился не сразу, но когда он предстал передо мной, лишь слегка покрасневшие глаза указывали на пережитое им мгновение слабости. Он, взяв карту, тут же отпустил меня. А я вдруг понял, что он, подобно мне, сомневается в возможностях ученика помочь учителю. Он не верил в меня, как не верил в себя я сам!
Отчаянье Тайных дел мастера передалось мне. За пару последующих дней я наделал ошибок больше, чем за все предшествующую жизнь. Все валилось из моих рук. Стрелы летели мимо цели, пропорции отваров не соответствовали рецептам, я невпопад отвечал на самые простые вопросы…
Странно, но Сумерцал словно не замечал нерадивости подопечного, никак не выказывая неудовольствия. В его отношении ко мне вдруг проявилась несвойственная ему заботливость, предупредительность и почти ласка. Вначале я растерялся, а после решил, что мой наставник уже приготовился распрощаться со своим учеником и не желает омрачать последних дней нашего общения.
Сам он, как мне показалось, тоже стал излишне рассеян. К тому же он почти перестал вызывать к себе других учеников. Зато к нему зачастил Волкогон, лейтенант княжеской стражи. Я слышал, что когда-то Сумерцал пытался обучить его тайному ремеслу, но, в конце концов, отказался от этой затеи, передав своего подопечного командиру гвардейцев. Должно быть, от безысходности теперь брат князя решил вернуться к отвергнутому ученику, чтобы попытаться сделать из него себе преемника.