Теперь я понимаю, что вел себя глупо, что горничная сама изнемогала от страсти, не менее чем я, желая удовлетворить растревоженную плоть. Мы возились на постели, дразня друг друга: то принимались отчаянно целоваться, то сплетались телами, тяжело дыша и вскрикивая от особенно сильных ощущений. Время шло, а я никак не мог решиться на полную близость с девушкой. Зевония догадалась, что в это утро я не смогу преодолеть робости. Отодвинувшись от меня, она виновато проговорила:
– Мне надо уходить, а я еще не прибралась в покоях. Простите, княжич!
Я залепетал что-то бессвязное, одновременно и благодаря девушку, и извиняясь перед ней. Торопливо одевшись за ширмой, чтобы не смущать горничную, я поспешил вниз, понимая, что пропустил время завтрака. Мне казалось, что все слуги как-то по-особенному смотрят на меня, словно все в замке уже знали, чем я только что занимался. На меня вдруг накатился мучительный стыд. От тревожащих взоров стражников я поспешил укрыться в башне наставника.
Мне пришлось проштудировать большой раздел старинного травника, прежде чем появился Сумерцал. Он выглядел озабоченным. Не задавая никаких вопросов, что очень порадовало меня, он сразу же начал очередной урок. Но едва настало время обеда, Сумерцал отпустил меня, заявив, что отдает меня в распоряжение Ратолюба. Всю вторую половину дня я занимался с оружием. Оттачивая навыки боя на мечах, я вспоминал утренние забавы, все более раскаиваясь в своей несдержанности.
К вечеру я уже твердо пообещал себе, никогда больше не приставать к молоденькой служанке. Однако, войдя в свои покои, я первым делом поискал глазами Зевонию. Она явно успела побывать в моей спальне, где все уже было приготовлено для моего сна. В тазу находилась горячая вода, одеяло на кровати откинуто, простыни перестелены. Облегченно вздохнув, я попробовал убедить себя в том, что очень доволен отсутствием соблазна, хотя мне сразу стало грустно.
Я забрался под одеяло. Едва глаза мои закрылись, как в памяти одна за другой стали мелькать картины утренних забав. Вскоре я напрочь забыл о данном себе обещании, мечтая о новом свидании с горничной. И тут тихо скрипнула дверь. Я не решился открыть глаза, чтобы не испытать мучительного разочарования. Потом зашелестела одежда, а еще через мгновение на постель рядом со мной скользнуло горячее тело. Лишь когда Зевония сладко поцеловала меня, я решился открыть глаза.
Затем последовало повторение утренних забав. Я, жадно лаская горничную, быстро довел ее до исступления. Но на этот раз служанка решила отказаться от пассивности. Очень быстро она сама принялась ласкать меня, а потом требовательно потянула к себе. Вновь я испугался, но Зевония не оставила времени на размышление. Каким-то немыслимым движением она уложила меня на себя, закинув ноги мне за спину. Потом ее ласковые пальчики направили меня по тому пути, который она предупредительно открыла для нашего наслаждения.
Начало нашей близости проходило по ее воле. Она помогла мне принять удобную позу, мягкими движениями своего тела задала ритм начавшейся любовной игре, а потом свое взяла природа. Вскоре я уже мог контролировать нашу забаву. Зевония расслабилась, доверившись власти юного любовника, очень быстро постигавшего искусство плотского наслаждения. Вскоре она, всхлипывая от восторга, попросила позволить ей немного отдохнуть. Мне самому требовалась передышка. Некоророе время мы лежали рядом, не касаясь друг друга. Казалось, горничная заснула, но стоило мне легко провести ладонью по ее бедру, как она, широко распахнув глаза, потянулась ко мне.
За всю ночь мне так и не удалось заснуть. Моя неутомимость объяснялась любопытством, жаждой познать все оттенки новых ощущений. Но чем объяснялась свежесть Зевонии, раз за разом откликавшейся на приставания юного любовника, искренно и жадно?
На дворе стало светлеть, когда я заставил себя отпустить девушку, чтобы она могла хоть недолго поспать. Задремал и я, а когда проснулся, свежим, как после долгого отдыха, служанки рядом не было. Сразу же на меня навалилось раскаянье. Мало того, что я не выдержал зарока, я лишил горничную возможности восстановить силы перед долгим трудовым днем. Мне подумалось, что все случившееся прошедшей ночью, освободило от меня самого скрытую порочность, дремавший доселе эгоизм.