Прошло еще несколько дней. Как-то утром я, проснувшись, не смог подняться с соломенного тюфяка. Губы мои пересохли. Не сразу я понял, что заболел, однако матушке хватило одного взгляда, чтобы узнать жестокую правду. Она напоила меня своими отварами, а потом ушла, помогать другим страждущим. Некоторое время я метался в горячке, а потом на меня нахлынуло забытье. Не ведаю, сколь долго я находился в беспамятстве. В мгновение просветления я увидел наклонившегося надо мною табунщика Светочаста, подносившего к моим воспаленным губам чашу с матушкиным отваром. Тут я понял, что совсем осиротел. Кажется, я заплакал, но слишком скоро вновь потерял сознание.
А потом я увидел сон: пробившееся сквозь ветки шалаша солнце подняло меня с моего скорбного ложа, заставив выйти наружу. Мне очень хотелось пить, но голова моя оставалась ясной, а ноги подчинялись мне, хотя от слабости тело мое качалось, как былинка под порывами ветра. На поле, в центре которого возвышался шест с тревожным красным знаменем оставалось только два шалаша, тот, из которого я выполз, да еще один на самом краю поля. С превеликим трудом добравшись до этого дальнего шалаша, я обнаружил рядом с ним глубокую могилу, в которой на куче хвороста лежал, скорчившись, мертвый Светочаст. Тут-то я понял, что мое видение не сон, а реальность. Судьба пожелала, чтобы именно я остался последним в нашем уделе. У меня закружилась голова. На короткое время я вновь лишился чувств. Придя в себя, я прочитал над табунщиком короткую молитву, с трудом запалил хворост под холодным телом, сжег его жилище, после чего медленно вернулся к своему шалашу.
Я нашел кувшин, в котором плескались остатки приготовленного матушкой отвара, жадно припал к нему. Мне очень хотелось пить, но никакой другой жидкости на глаза мне не попадалось. Потом я опять уснул. Спал я долго: весь оставшийся день и почти всю следующую ночь. Звезды гасли, к уделу подкрадывался рассвет, когда я пробудился вновь. Некоторое время я лежал на тюфяке, размышляя о том, что мне предпринять. Я решил, что как только наступит утро, я постараюсь приготовить себе могилу, а потом сам сожгу свой шалаш. Меня смущала только мысль о необходимости самоубийства после того, как я оставлю удел на волю очищающего огня. Я не боялся смерти, но слишком хорошо помнил, что Бог не разрешает накладывать на себя руки, почитая это одним из наиболее страшных грехов. В то же время, я твердо решил исполнить завет батюшки, приказавшего ни в коем случае не дать возможности болезни вырваться за границы родного удела.
Наступило утро, а я все еще лежал в шалаше, оправдывая свое безделье тем, что роса не позволит огню разгореться. Потом я вспомнил, что мне надлежит еще закопать могилу табунщика. Допив остатки отвара, я взял заступ и вышел из шалаша. В голове моей гудело. Казалось, я слышу приближающийся стук копыт. Впрочем, возможно, это один из отцовских табунов пронесся недалеко от нашего вымершего селения. Заступ казался мне неподъемным, а земля слишком вязкой. Вскоре я уронил в могилу свое орудие. Достать заступ у меня не хватило сил. Тогда я начал бросать вниз землю горстями. Когда я завершил свой труд, солнце перевалило через зенит. Я позволил себе немного передохнуть, рухнув в траву рядом со свежезасыпанной могилой. Меня вновь накрыло странное забытье, во время которого до меня доносились странные звуки.
Я заставил себя проснуться, опасаясь, что могу умереть во сне, не закончив дела. Поднявшись, я увидел странную картину. Около окружавшего деревню рва перебирал копытами могучий боевой конь, на котором сидел всадник в богатых одеждах. В отдалении, за спиной всадника находился отряд воинов.
– Нельзя, сюда нельзя! – попытался крикнуть я, указывая на развевающееся красное знамя.
Увы, голос мой оказался слишком слабым. Всадник, судя по всему, меня не услышал. Он тронул своего скакуна, собираясь перепрыгнуть ров. Отчаянье овладело мною. Я бросился ко рву, надеясь успеть запалить сложенный в нем хворост. Вновь пелена забытья накрыла меня.